— Ишь, вырядился! — со смехом проорал Задира и, не дожидаясь ответа, нырнул в темные воды реки, что катилась под солнцем меж берегов, поросших камышом и кустарником.
Другая шайка, поныряв около землечерпалки, возвращалась обратно на тростниковых плотах.
— Айда на тот берег! — крикнул Альдуччо и скрылся под водой.
Все кинулись за ним, даже молокососы перестали кувыркаться на поле и высыпали на берег.
— А ты чего не ныряешь? — спросили у Сырка. Боишься?
— Бояться не боюсь, — с достоинством ответил он. — А все же страх берет.
Делая стремительные, размашистые гребки, многие уже достигли середины и тут столкнулись с парнями на плотах. Все вместе решили плыть к противоположному берегу, не менее грязному, но более отлогому. Его делил пополам, точно известковая жила, белый пенистый ручеек, прокладывающий себе путь меж засохших кустов и окаменелой грязи вокруг фабрики отбеливателей с ее зелеными баками и табачного цвета стенами. Задира пошел к этому ручейку помыться.
— Во-во, этого тебе, черномазому, как раз и не хватало! — напутствовал его Сырок.
Задира сложил руки рупором и бойко откликнулся:
— Мне бы еще на пару твою черномазую сестрицу!
— Засранец! — обругал его Сырок.
— И на тебя насру! — не оплошал Задира.
Вернувшиеся от землечерпалки остановились У трамплина поваляться в черной грязи.
На Понте-Маммоло теперь осталось только трое сорванцов, но и те, помешкав немного, Устремились к излучине реки, правда, пока не решаясь раздеться. Они внимательно следили за теми, кто плескался на мелководье и валялся в грязи, а также за теми, кто отмывал себя фабричным отбеливателем на другом берегу. Двое совсем сопливых от души веселились; парень постарше молча, с серьезным видом наблюдал. Потом начал неторопливо раздеваться. Остальные двое последовали его примеру, собрали всю одежду в одну кучу, и самый маленький зажал этот куль под мышкой. Двое других не стали его ждать и спустились по откосу. Малыш надул губы.
— Эй, Бывалый! Я тоже купаться хочу!
— Потом, — не оборачиваясь, хриплым басом ответил тот, кого он назвал Бывалым.
От излучины набежали другие ребятишки, разложили костерки на сухой стерне, и те разгорелись чуть заметными язычками пламени. Подходили по двое, по трое, с криками, вприпрыжку по бесхозным лугам, в глубине которых виднелась белая ограда Сильвер-Чине и горбился Монте-Пекораро.
Эти были в подвязанных бечевкой трусах, в изодранных майках, развевающихся на ветру. Штаны снимали загодя и в поле выходили уже в купальных костюмах.
— Я лучше плаваю! — доказывал семенившему сзади приятелю Армандино; он крепко держал за ошейник овчарку и все время сплевывал на ходу.
— Хрен тебе! — отвечал приятель, стаскивая серую от пыли майку.
С поросшего камышом, топкого пригорка Армандино бросил в воду прутик, и пес, взметая пыль, помчался за ним. Почуяв воду, кинулся вплавь. Ребята столпились понаблюдать за ним. Тот нашел прутик, зажал его оскаленными зубами, выбрался на берег и обрызгал всех грязью. Армандино любовно потрепал его за ушами и забросил прутик еще дальше, заставив собаку повторить свой трюк. Отфыркиваясь, пес вновь появился из воды, бросил прутик и принялся прыгать вокруг ребятишек. Одним становился лапами на грудь, других нахлестывал грязным хвостом и от избытка чувств подвывал. Ребята, смеясь, отпихивали его и приговаривали ласково:
— Вот чертов сын!
Пес прыгнул на Сопляка, едва не повалил его на землю и все хотел обнять лапами, скаля зубы.
— Глянь-ка, влюбился! — заметил Сверчок.
— Кобель паршивый! — Сопляк на всякий случай отошел от овчарки подальше.
— А давай его с Тараканом случим, — предложил Огрызок.
— Давай! Давай! — оживились остальные, повернувшись туда, где одиноко шарил в речном иле Таракан. — Эй, Таракан! Беги скорей сюда и становись раком!
Парень не ответил, лишь еще ниже наклонил голову, так что острый подбородок мышиной мордочки уперся в худые, выпирающие ключицы. На голове у него, прикрывая струпья, красовалась огромная кепка, а бритый затылок казался от этого совсем маленьким, шишковатым. Лицо у него было желтое, глаза навыкате, а губы отвислые, как у обезьяны. Сопляк и Огрызок спустились к нему и стали тянуть за руки. Он тихонько заплакал, и мордочка до самой шеи вмиг стала мокрая от слез.
— Пошли, устроим тебе случку с кобельком, — покрикивали те двое. — А то видишь, неймется псине!
Таракан хватался за сухие стебли и, ни слова и не говоря, плакал. Тем временем пес разошелся вовсю: мало того, что прыгал на всех и обдавал грязью, так еще начал хватать зубами одежду и разбрасывать где попало.
— Ах ты, сволочь такая! — заорали сорванцы и принялись гоняться за псом — не ровен час, сбросит в воду вещички.
Сопляк и Огрызок со смехом выпустили Таракана, который тут же спрятался в кустах, и устремились за остальными вверх по склону спасать свои лохмотья.
Прижимая к груди одежку, свою и братьев, Мариуччо на всякий случай отошел в сторонку — а то как бы пес и за ним не погнался. Но тот его не замечал, хотя уже не раз на бегу вытерся об него грязной, мокрой шерстью. Но наконец все-таки удостоил вниманием, набросился играючи и вцепился зубами в одежонку.
— Бывалый, а, Бывалый! — звал на помощь испуганный Мариуччо.
Пес ухватил штаны старшего брата и тянул их на себя. Ребята помирали со смеху.
— Вот паразит! — восхищались они овчаркой.
Бывалый с братом взбежал по склону, весь мокрый, и палкой отогнал пса. Затем взял одежду у Мариуччо и, ни слова не говоря, аккуратно ее свернул.
Все вдруг затихли, слышался только голос пьяницы, который распевал песни в грязи под мостом. Но тишина длилась недолго: переплывшие на другой берег уже возвращались и орали во всю глотку, борясь с течением. Сырок так до сих пор и не рискнул войти в воду, но тоже разорялся:
— Задира, эй, Задира, вода теплая?
— Теплая, теплая! — насмешливо ответил ему Сопляк.
— Сам, что ль, не чуешь? — крикнул другой недоросток.
— Всякий говнюк меня еще учить будет! — помрачнев, бросил Сырок.
— Слабо на тот берег переплыть? — подзадорил его Армандино, который уже разделся до трусов — неизвестно, где он их выкопал такие замызганные.
Из-под моста доносилось пьяное пение:
Эх, выйду я на волю, погуляю вволю!
— Ну давай, Сырок, не тушуйся! — понукали его с откоса Альдуччо и Задира.
— Ща он вам покажет класс! — ухмылялся Армандино.
Огрызок метнул с берега в Сырка шматок грязи. Сырок вскипел.
— Кто кинул? — завопил он придвигаясь к краю площадки и глядя вниз.
Ребята загоготали.
— Погоди, дознаюсь, — пригрозил Сырок, — всю рожу разобью!
— Ты хоть плавать-то умеешь? — поинтересовался Армандино.
— Умею, не боись, но на тот берег все ж таки страшновато, — признался Сырок.
Бывалый выудил из трусов окурок и закурил, озирая происходящее. Он с братьями обычно держался особняком, но тут его сразу окружило человек десять. Со всех сторон послышались голоса:
— Дай затянуться.
— Дай покурить, не жлобись!
— Где живешь-то? — спросил его Сопляк в надежде завязать дружбу.
— На Понте-Маммоло, — ответил Бывалый.
— Мы там дом себе строим, — объявил Мариуччо.
Бывалый еще несколько раз затянулся и молча передал окурок Сопляку. Теперь все глаза устремились на него.
— Сперва искупаемся, — твердил, как попугай, Сырок, — а после в кино.
Что в Тибуртино показывают?
- “Амальфийского льва”, - самодовольно объявил Сырок и улегся на пыльной, сухой траве.
Нынче у него в кармане было полторы сотни, и это поднимало настроение. Через Тибуртино то и дело проходили автобусы из Казале — ди-Сан-Базилио и Сеттекамини; дымное солнце туманило раскаленные вершины Тиволи. С фабрики отбеливателей, которая своими стенами и баками напоминала паука, полз по откосу Аньене, по выжженной стерне, до самого асфальта шоссе, липкий, как масляное пятно, запах гнилых яблок.