Систему, конечно, нужно было менять, но в лучшую сторону, а не на благо мафии, для власти торгашей и жуликов. Как я и предвещал некогда, социалистическую систему Горбачёв привёл к капитализму, хоть и усиленно отнекивался, когда говорили, что к тому может всё придти. В Москве на Красной площади устроили грандиозное празднование Рождества, собираются снимать рубиновые звёзды с башен Кремля. Поразительно, как всё сразу перевернулось. Словно звёзды наши не сияли символом свободы от рабства и капитализма. Словно нас никогда не учили добру, и лишь религия теперь этому научит.
Я верю сегодня только в то, что грамотных людей у нас значительно больше, чем было раньше, и не может быть, чтобы все ослепли в одночасье.
Зрячие есть, и мы ещё объединимся. Но до чего же это становится труднее с каждым днём! Руки почти опускаются, и ничего не хочется делать.
Вчера был в гостях у Володи и Веры Серединих. Это сочельник по старому, но мы праздновали не его. Просто посидели за рюмашками водки. Вера была раньше парторгом и не бросала свой партбилет, не выходила из партии.
А на Новый год тридцать первого декабря мы все встречали в столовой.
Я оказался за столиком рядом с Копыловым, заместителем директора по технике безопасности. Так вот он раньше работал в Одессе заведующим отделом в райкоме партии. Он тоже остаётся коммунистом, придерживается тех же взглядов, что и я с одной лишь разницей: по его мнению коммунистам нужно пару лет выждать, чтобы люди вокруг сами увидели, к чему приведёт развал государства, а потом уже объединяться, а я считаю, что нельзя терять ни минуты, ибо потеря времени приведёт к укреплению позиций пришедших к власти бандитов.
Позавчера был в сауне, и там завели разговор о политике. Я выдерживал осаду, объясняя, что только настоящие коммунисты, а не предатели, стоявшие во главе партии, спасут страну. Кажется, сражался успешно. Один бородатый шахтёр в ответ на это признался, что он тоже коммунист и не выходил из партии. Словом, объединяться есть кому.
На Новогоднем вечере каждый столик был на четверых. На столе стояла бутылка водки и бутылка коньяка. Все принесли с собой и шампанское. Пили торжественное шипучее вино и по московскому времени, и по местному.
Закусок было предостаточно. Танцевал я много. Все веселились. Потом перешли в клуб, где танцы проходили у огромной ёлки, специально привезенной на сухогрузе, и установленной в спортзале. В четыре утра всё закончили, и я пошёл спать.
Весь декабрь почти непрерывно дули ветры и порой весьма сильные, до двадцати одного метра в секунду. Январь тоже так начался. Но вот вчера и сегодня тихо. Мороз семнадцать-восемнадцать градусов. Сияние северное прожекторами проносится по небу. А пятого января уже небо посветлело. Скоро будет светать по-настоящему.
На этом дневниковые записи мои оборвались, возобновившись лишь в июле 2004 года. За это время произошло бесчисленное множество перемен на Шпицбергене. Из двух действовавших на архипелаге российских посёлков в живых остался лишь один — Баренцбург, да и тот в чахлом состоянии. Успешно начатые мною курсы английского языка, как я и предполагал, к концу весны из ста сорока взрослых продолжали посещать не более пятидесяти человек. Но эффект от курсов был. Приехавшие по обыкновению в очередной туристический сезон в Баренцбург норвежцы были приятно удивлены тем, что почти каждый встретившийся им житель посёлка здоровался на английском языке и, по крайней мере, мог спросить об имени и самочувствии, а некоторые останавливались побеседовать. А уж продавцы все умели говорить, что сколько стоит и какой хороший у них товар.
Бухгалтерия зря беспокоилась о моих предполагавшихся ими больших доходах, поскольку к концу года, когда мне собирались выплатить деньги, они потеряли в России свою ценность, так что я, кроме удовольствия преподавать и не иметь свободного времени, почти ничего и не получил, разве что великое множество новых друзей, благодарных мне за помощь.
Многие из моих учеников уезжали, некоторые из них продолжают заниматься языком у себя на родине. Приезжали новые желавшие заниматься самосовершенствованием, и я по мере возможности вёл курсы все годы моей работы в Баренцбурге, но только в одной небольшой группе, желавших учить язык по-настоящему.
Вспоминая сейчас проведенные годы на Шпицбергене, я неизменно мысленно представляю себе многие вечера, когда каждый год, начиная с осени и заканчивая поздней весной, три раза в неделю мы собирались на первом этаже гостиницы в комнате, служившей в первый год моим кабинетом, а затем превращённой в учебный класс.