Посёлок Лонгиербюен любопытнейшее место на земле тем, что сюда можно приехать без какой-либо визы, здесь можно заниматься своим бизнесом представителю любого из сорока одного государства, подписавшего Парижский Договор о Шпицбергене. Главное требование — это знать Горный Устав и выполнять его положения, если вы хотите заняться экономическим землепользованием части территории архипелага. Америка, Англия, Швеция, Голландия давно отказались от идеи добычи угля или других природных богатств на Шпицбергене, поняв, что Клондайк здесь не получится, больших богатств не наживёшь. Так что помимо норвежцев и русских только поляки проявили большой интерес к постоянному присутствию на архипелаге, создав в 1957 году небольшую научную станцию в Хорнсуне, самом южном крупном в двадцать пять километров в длину и десять в ширину заливе западного побережья Шпицбергена.
Кстати, залив этот был назван так английским китобоем Джонасом Пулом ещё в 1610 году по той причине, что, сошедшие на берег в этом заливе моряки принесли оттуда на борт корабля олений рог. Вот Пулу и пришла мысль назвать залив Хорн Саунд, что означало «Роговый залив». Значительно позже после многочисленных интерпретаций этого наименования на разных языках остановились наконец на нынешнем норвежском варианте произношения «Хорнсун».
Там и обустроились поляки, работой которых в настоящее время руководит директор польского научно-исследовательского института Пётр Гловацкий.
Мы с ним были давно знакомы. Каждый год их научное судно приходит на Шпицберген, менять сотрудников, отвозить кого-то в отпуск, доставлять оборудование, продукты питания и проводить исследования на плаву. Мне доводилось бывать на их небольшой, но уютной станции в Хорнсуне и встречаться с поляками в Баренцбурге. Иной раз помогали друг другу, чем могли. Поляки в настоящее время хорошо торгуют на международном рынке результатами своих исследований. Тем и живут, как я понимаю.
Ну а из предпринимателей одиночек, одним из первых в Лонгиербюене появился немец, житель бывшей Восточной Германии Андреас Умбрейт. До него, по-моему, появился здесь Англичанин Робин Бузза, но о нём речь впереди.
С Умбрейтом мы встретились впервые зимой, то есть в полярную ночь
1991 года, когда я был ещё только переводчиком при уполномоченном треста Александре Васильевиче Ткаченко. В центре посёлка на улице в метель возле почты мой шеф представил меня попавшемуся нам навстречу худощавому относительно молодому человеку без шапки и, назвав его интересной личностью, пояснил, что Андреас не только занимается туризмом в качестве гида, но и написал даже путеводитель по Шпицбергену.
Встреча, хоть и весьма краткая на морозе мне запомнилась. Однако в то время пользоваться услугами Умбрейта нам не было нужды, так как Александр Васильевич сам садился за руль ещё имевшегося у нас «жигулёнка», после всех дел в посёлке, переговоров и бесед мы отъезжали к дому у горы «Сахарная головка», на первом этаже которого располагалась двухкомнатная квартира треста. Там доставали привезенную с собой из Баренцбурга пищу, бутылку водки и садились ужинать.
К особо пьющим мы себя не относили, но в мороз да перед сном, да с огурчиками, ветчиной и сыром, почему же не выпить слегка для поддержания тонуса? К слову сказать, как переводчику, а впоследствии уполномоченному треста, мне приходилось очень часто участвовать в различного рода приёмах, застольях и прочих питейных мероприятиях, во время которых я никогда не отказывался пить спиртное, но пил всегда очень мало, то есть практически одну или максимум две рюмки для того, чтобы не вызывать на себя внимание излишней трезвенностью, но в то же время постоянно оставаться трезвым, ибо моя работа с языком всегда того требовала.
С Умбрейтом мы начали сходиться, пока окончательно не подружились, несколько позже. К тому времени в 1992 году в связи с ухудшением экономической ситуации в нашей стране, а потому и у треста «Арктикуголь», было приказано отправить нашу машину из Лонгиербюена судном на материк. Руководству треста показалось дешевле списать автомобиль и отдать его кому-то из главных, чем продолжать эксплуатировать на Шпицбергене. Это было странным, но такова была реальность нового времени — пользуясь случаем, отрывать у государства всё, что можно, для личного пользования. Вскоре и от квартиры в Лонгиербюене пришлось отказаться, так как у треста не хватало денег на арендную плату, составлявшую в то время три тысячи норвежских крон в месяц.