Пасмурно. Идёт дождик. В этот раз я уже достал свой зонт и явно выделяюсь среди всех, поскольку никто больше зонтик не носит. Понятное дело, все привыкли в основном к снегу, а дождь дело редкое. Но вот нам повезло на него. Утром Михайлов обратил внимание на то, что я храплю во сне. Сам я этого, конечно, не замечаю. Михайлову не нравится ходить в столовую. Он решил, что будет себе готовить сам. В этом я с ним согласен. Собственное приготовление, несомненно, лучше того, что делают в столовой. Но на кухню требуется время. К счастью, в нашем доме на втором этаже весьма замечательная кухня, в которой есть и посуда, и кастрюли, так что готовь, сколько хочешь, если есть продукты. Я, было, предложил Вадиму Фёдоровичу самим готовить, но он сказал, что в столовой стали готовить лучше, а терять время жалко. Я не возражал. Работы у меня предостаточно. Что касается Вити, то он куда-то пропал. Скорее всего пошёл к своему другу Мише и там у него заночевал.
После обеда я сразу расположил на столе свой компьютер и принялся за перевод докладов прошлогодней конференции.
Михайлов сообщил, что решил перебраться в соседнюю комнату, которая оказалась свободной. Её надо было привести в порядок, то есть убрать в ней. Ну, самому заниматься уборкой Михайлов счёл выше своего достоинства: как ни как, а работал советником самого Селезнёва, председателя парламента, поэтому он предложил Валентине, наводившей чистоту в коридорах, помыть пол в его комнате за определённую плату. Сколько заплатил, я не знаю, но заплатил наверняка, хотя Валентина кажется очень отзывчивой, доброй и могла бы, наверное, помочь даже без оплаты. Впрочем, это только предположение.
В небе по-прежнему хмарь, но иногда просматривается солнце.
Михайлов решил перебраться из нашей комнаты в соседнюю. Меня это обрадовало не меньше, чем его, но радовались мы по разным причинам. Его беспокоил мой храп ночью, а меня его дневные разговоры. Как только я сажусь за компьютер заниматься переводами, Михайлову хочется поговорить о том, как он встречался с сильными мира сего, какими являются на самом деле те или иные люди, чьи имена на слуху и чьи лица часто мелькают на экранах телевизоров. Сам Михайлов окончил Университет дружбы народов, стал политологом, помощником политических деятелей, а теперь открыл свою собственную консультативную фирму. Он знает многих, и многие знают его, ездил по разным странам. Два года назад был здесь на Шпицбергене в составе делегации министров и заместителей. Поездка его завершилась написанием книги о Шпицбергене. А я тогда написал всего лишь один небольшой очерк «Чего не видели министры». Но я знал то, чего не сумели увидеть министры за несколько дней пребывания в Баренцбурге. Я знал потому, что перед этим прожил почти десять лет на архипелаге. А что нового мог написать Михайлов о Шпицбергене, побывав на нём однажды, не прожив на нём и недели, пусть даже прочитав срочно горы книг? Да, он перевернул ряд архивов, собрал материал, но уже опубликованный в разных источниках. Понятно, что и в этом случае можно дать некий системный обзор, который вполне оказался бы полезным некоторым исследователям и просто интересующимся Шпицбергеном. Однако обзор этот полезен был бы только в случае его полноты, охвата всей информации и системности её использования. Но у Михайлова не было на это ни времени, ни достаточных знаний самой темы, а потому книга получилась весьма поверхностной, отрывочно рассказывающей историю архипелага тысячи островов и при том неизбежно содержащей большое число фактических ошибок.
Но говорить с Михайловым об этом трудно. Его обидело уже то, что я не проявил никакого восторга по поводу его книги. Так что я не стал больше распространяться на эту тему, тем более что и Старков просил не комментировать. Михайлов приехал сюда в качестве фотографа подготовить снимки экспонатов музея, взял видеокамеру. Специалистом-фотографом его назвать, конечно, нельзя. Но взялся за это дело, кажется, ради того, чтобы написать ещё книгу о Шпицбергене. Ладно, это его проблема. Другое дело, что он очень высокого о себе мнения, что характерно для лиц руководящего аппарата. Ему кажется, что он во всём разбирается лучше других и потому все должны чуть ли ни плясать вокруг него.