Будильник разбудил в семь утра. Поел в столовой и в девять был в гостинице. Норвежцы тоже были готовы. Пришли в директорскую баню переодеваться.
Когда-то в течение почти семнадцати лет банщицей работала Мария Григорьевна. Она была интереснейшим человеком. Невысокого роста, полненькая и в солидном возрасте женщина с очень хлопотливым добрым характером, она встречала вас так, словно вы были бесполым существом, всегда нуждающимся в её именно помощи. Переодевать её доводилось огромное количество мужиков, в том числе известных артистов, приезжавших на своеобразные гастроли (раньше это было престижным выступать у шахтёров на Шпицбергене), политиков, министерских работников. Её искренне желание помочь одеться и вера в то, что мужики сами не разберутся, в какие штанины и рукава им всовывать ноги и руки, не то что бы поражала, а умиляла. Вскоре вам самим казалось, что вы её давно знаете и действительно без её помощи вам просто не одеться. Вы не могли сообразить, что сначала вам нужно снять всё своё бельё, потом надеть нижнюю рубаху, тёплые кальсоны, свитер, куртку, портянки, сапоги, подобрать по размеру каску, рукавицы, взять платок для вытирания пота или другой влаги, затянуться ремнём, чтоб ничего не болталось и не падало. За всем этим Мария Григорьевна следила, подтягивая, затягивая, поправляя, и вы без неё оказывались вроде бы совершенно беспомощным человеком. При чём помогала она иностранцам так же, как и соотечественникам, беспрерывно говоря что-то, поясняя, поддёргивая в разных местах одежду, заправляя свисающие концы рубахи, как это делают матери, одевая ребёнка. Иностранцы смущённо разводили руками, оглядывая себя, а Мария Григорьевна решительно натягивала на непонятливого иностранца толстые брюки, ласково говоря:
— Ну, это ничего, что большие, ты их шнурком-то завяжи — они и не спадут. Только покрепче завязывай. А нет, так я тебе другие подберу. Хорошо?
Иностранец, не улавливая сути сказанного, только повторял последнее слово «хорошо», и Мария Григорьевна радостно продолжала:
— Вот и ладно, голубчик. Давай я сама завяжу, ты ж ничего не понимаешь. А теперь куртку надевай. Вставляй свои руки в рукава, я тебе помогу.
Теперь пояс надевай. А голова у тебя какая? Пятьдесят шестой размер подойдёт?
Нет? Большая? Да ты тут подтяни, чтоб не болталась на голове, а то свалится в шахте.
Не менее экзотическим было возвращение из шахты в ту же баню, когда Мария Григорьевна чуть не до трусов сама спешила каждому помочь раздеться, забирая сапоги, портянки и верхнюю одежду. Собственно и трусы все снимали, поскольку они тоже были казёнными, и нагие посетители шли из раздевалки в просторную комнату с диванами, где со стеллажа брали простыню и направлялись в сауну, которая состояла из двух отделений. В первом размещались три душевые кабинки и вместительный бассейн, в который постоянно струилась свежая вода из шланга.
Для принятия душа на скамейках лежали мочалки, мыло и стояли флаконы шампуня. У двери в собственно сауну висели дощечки для каждого, кто не хотел обжечь нежную кожу той части тела, на которой обычно сидят, о горячие полки сауны. Всё предусмотрено. Распаренные, укутав нижнюю половину туловища в простыню, мужики вываливались в предбанник, где уже хлопотала Мария Григорьевна, расставляя на стол чашки с блюдцами, сахарницу, вазу с печеньем и разливая заварку и кипяток. После чего удалялась, особенно если планировалась выпивка более горячительных, чем чай, напитков. Она прекрасно сознавала, когда может оказаться лишней. Удивительно добрая и всё понимающая женщина.
Мария Григорьевна давно уже покинула Баренцбург. Заменила её другая женщина, которую я толком и не рассмотрел в этот раз. Сначала не мог найти её, чтобы войти в баню. Потом уже сам объяснял своим гостям, где что брать и как надевать. С сожалением подумал об отсутствии хлопотливой Марии Григорьевна. Никто не заботился ни обо мне, ни об иностранцах. Другие времена, другие порядки.
В помещении ламповой надели на каски шахтёрские лампочки, прицепили к поясам самоспасатели и в сопровождении инженера, которого я не знаю, пошли в транспортный участок, открывая и закрывая тяжёлые железные двери.
Вспоминаю, как сорок лет назад во время службы в армии ходил каждый день на службу в шахту, но не угольную, а ракетную. Хотя в то время я не знал, что участвую в подготовке ракет к полёту. Моей обязанностью было заряжать аккумуляторные батареи. Что они предназначались для ракет, мы могли только догадываться, но точно не знали, поскольку в то время о ракетах нам было известно очень мало. Штольню, в которой мы работали, увидеть со стороны было практически невозможно. Мы подходили к горе и нажимали кнопку. Тяжёлая дверь из бетона толщиной с метр на мощных колёсах медленно начинала открывать хорошо оборудованную штольню, из которой сразу обдавало холодом подземелья. Мы шли вдоль длинной рельсовой колеи, потом сворачивали налево, шли вперёд снова поворачивали и попадали, наконец, в своё помещение, где заряжались аккумуляторы. Ничего другого в этой штольне видеть нам солдатам не полагалось, и мы не видели. Так что в памяти у меня от службы остались лес, горы, тяжёлая дверь, как в сказке об Али-Бабе и сорока разбойниках (пред видели же писатели такое) да ряды заряжающихся аккумуляторов. Я, конечно, не говорю о казарме и прочей жизни солдата — это, как говорится, другая песня. Но всякий раз, когда мне приходилось идти в шахту и открывать железные двери, мне вспоминалась тяжёлая дверь штольни, где изготавливались ракеты.