Предыдущих заведующих фермы я знал хорошо. Долгое время здесь работала Надежда. Тогда я часто приводил туристов и различные делегации показать наше весьма солидное стадо из двух с лишним десятков коров, нескольких быков и телят. Надя их очень любила, давала коровам ласковые имена: «Звёздочка», «Красавица», «Зорька», а быков называла мужскими человеческими именами «Борька», «Генка», «Тарас». Надя любила рассказывать, какие у всех животных разные характеры, какими обидчивыми и ревнивыми они бывают, как требуют к себе особого подхода и обязательно любви. Без последнего, как я понял, работать на ферме невозможно. А ещё Надя любила выступать на сцене в составе вокального ансамбля. Всё в ней хорошо сочеталось — и любовь к песне, и строгость и нежность в обращении с животными, напористость в требовании внимания дирекции к нуждам фермы.
В прошлом году фермой занималась большая семья в составе отца, матери и дочери с мужем. Дочь Катя, молодая хохотушка, жизнерадостная девушка, мечтающая научиться свободно владеть несколькими иностранными языками и действительно способная к ним, самостоятельно учит английскую грамматику, слова, произношение, что помогло ей легко общаться с норвежцами из сосед него посёлка, которые и предложили ей и её мужу работу в Лонгиербюене с собаками, поскольку молодые люди доказали не только своё умение обращаться с животными, но и огромное желание учиться всему новому.
Нынешнего хозяина фермы я не знаю, но он и его помощник, услыхав, что нас интересует сегодняшнее состояние фермы, тут же начали ругать Цивку, на чём свет стоит, говоря, что это вообще пустое место, ноль, что он ничего не хочет делать для посёлка, не завёз сено и потому пришлось забить дойных коров, оставив из шестнадцати всего одну. Да это печально.
Проводил Пола в гостиницу. Мы не были уверены, что ему удастся уйти в Лонгиербюен на судне, так как во фьорде полно льда. Пол сказал, что, скорее всего, придётся звонить в контору губернатора и просить забрать его вертолётом. Так бы и пришлось, может, сделать, если бы всё же не пробился к нам один туристический кораблик, на котором Пол и отправился в Лонгиербюен.
После обеда поспал и пошёл в бассейн. Проплавал уже тысячу двести метров без остановки. Получил огромное удовольствие.
Вечером пригласили к себе в гости приехавшие с материка геологи. Я взял с собой три экземпляра своей поэмы «Батюшка Грумант», чтобы подарить начальнику экспедиции, главному геологу и Борисовичу, заведующему их хозяйством. Но когда мы со Старковым и Михайловым пришли, то увидели за столом у камина трёх женщин. Одна была дочерью начальника экспедиции, другая оказалась картографом и третья — геологом. Пришлось книги подарить сначала им, а мужичкам пообещать вручить их экземпляры позже. Выпивку в этот раз заедали супом с фрикадельками и жареной картошкой с котлетой.
Это было необычно. С закусками, видимо, у них были проблемы. Однако посидели хорошо и долго. Михайлов опять рассказывал о своих знакомствах с большими государственными и политическими людьми. Не забыл рассказать и о том, что, идя со мной по Баренцбургу, видел, как меня обнимает каждая встречавшая нас женщина. Ему хотелось, конечно, представить меня эдаким ловеласом, чтобы женщины за столом больше обращали внимания на него, а не на меня, а получалось обратное. Я читал много стихов, а Михайлов не знал, как ещё обратить внимание женщин на себя.
Завершив наше застолье, я взял фотоаппарат, вышел из дома, поднялся по разваливающейся лестнице от теплотрассы над гостиницей и фотографировал изумительно красивые отражения гор во фьорде. Зрелище поразительное. Небо вверху, небо внизу, горы настоящие упираются в настоящую голубизну неба, а отражённые горы утопают в перламутровом зеркале и сами становятся перламутровыми. Это потому, что послеполуночное солнце находится за моей спиной не очень высоко и делает краски несколько приглушёнными, не такими яркими, как тогда, когда светило прямо над головой.
Отражение сливается с реальностью так, что не сразу заметишь границу между ними. Картина напоминает отдалённо игральные карты, но в сотни раз красивее. Там — то, что вверху, то и внизу, а здесь нет. По форме одно и то же, а по цвету совершенно разное. Попробуй догадаться, что красивее. Если долго всматриваться в отражённое, может закружиться голова в страхе, что перепутаешь с настоящим и подумаешь, не ты ли сам перевёрнут. Ведь если чайка летит, то так же в небе внизу, а ты сам смотришь на неё сверху. Странно.
Я это снимал аппаратом и в прежние годы, но всякий раз, когда видишь такую красоту, кажется, что она неповторима и хочется снова запечатлевать её на фотоплёнку. Посёлок спал глубоким сном, а я стоял на горе, под самой телевизионной вышкой, и восхищался волшебством отражений.