На работе Тиграныч не любил ни сюсюканий, ни каких-либо мягкотелостей. Шутки его не отменяли строгости в деловых вопросах. Суровые условия полётов требовали абсолютной надёжности, а потому никаких послаблений в дисциплине здесь не могло быть и не было. Видя Тиграныча в командирском кресле вертолёта, я никогда не волновался за своё воздушное путешествие.
Кроме того, я знал, что мы никогда никуда не опоздаем. График вылетов мы всегда выдерживали строжайшим образом, если позволяла погода. А с неё какой спрос? Она сама нами командовала.
Вся вертолётная служба первоначально относилась к московским авиалиниям. Потом её передали во власть треста «Арктикуголь». И тогда случился конфликт, едва не стоивший мне моего кресла уполномоченного треста.
Генеральным директором треста в то время был Орешкин.
Крутой по характеру (впрочем, все генеральные обычно круты на расправу), Орешкин однажды прислал мне из Москвы факс, в котором крайне плохо оценил работу вертолётчиков. Я понял, что генеральному директору что-то неправильно доложили по сути вопроса и написал подробный ответ, не то чтобы защищая своих друзей, а попытавшись отразить истинную картину самоотверженной работы пилотов, их чёткое исполнение всех задач и безотказность.
В ответ Орешкин направил мне резкое, граничащее с грубостью письмо, в котором мой ответ расценил как демагогию и предложил своими «опусами» заниматься, когда уйду на пенсию. Оскорбившись таким отношением ко мне, я долго не размышлял, а ответил в тот же день, пояснив генеральному директору значение слова «опус», и предложив ему заглянуть в моё личное дело, чтобы убедиться в том, что я не самодеятельный писатель, а журналист с большим стажем и многими публикациями в центральной печати и не отказался от защиты вертолётчиков, чью работу знал лучше генерального директора, сидящего в Москве, а не здесь на Шпицбергене.
Получив мой факс, секретарша директора пришла в ужас и по телефону предупредила, что если передаст моё послание директору, то вызовет сильный гнев его, что станет результатом моего увольнения. Я сказал, чтобы факс передали директору.
До сих пор не знаю, какой была реакция Орешкина на мой резкий ответ, но меня не только не уволили, а всякий раз, когда генеральный директор приезжал на Шпицберген и шёл на приготовленный для него в баре обед, на котором обычно присутствовали особо приглашённые начальники, то либо мне звонили и приглашали от его имени, либо он сам при встрече, мрачно глядя в сторону, бросал тоном приказа: «В три часа приходите на обед». И не важно, что я иной раз был в это время занят. Мои попытки пояснить мою занятость немедленно обрывал словами: «Обойдутся ваши дела. Подождут». Возражений он не терпел, но ко мне стал относится с большим уважением, чем раньше. Да и с Тигранычем у них постепенно всё пришло в норму.
Вечером смотрел на плавающие льдины, а потом написал лирическое стихотворение, поиграл с компьютером и лёг спать.
Всё так же тепло. Уж и свитер не надеваю. Льды во фьорде плавают, но и тают, так что их стало меньше. День выдался для Старкова суматошным, правда, по его же вине. Предложил членам экспедиции занять с утра очередь в буфете и получить продукты на полевые работы, которые начинаются завтра. Меня удивило, что он так сказал насчёт очереди с утра, поскольку буфетчица предлагала нам придти около пяти вечера, когда она сможет дать нам всё необходимое без очереди. Но беспокойный Старков всё распределил, как на фронте. Он пошёл в ГСВ получать оружие, Андрей занял очередь в буфет ещё до завтрака, когда у дверей закрытого буфета никого не было вообще, я с Виктором пошёл брать некоторые недополученные вчера продукты в столовой. Получил сахар, гречку, подсолнечное масло и лук. Тут выяснилось, что у буфета образовалась гигантская очередь, оттеснившая Андрея заявлением, что они ещё в пять утра занимали. Стало ясно, что стоять нам придётся долго. Я отнёс полученное в столовой на базу, встретил Михайлова, который возмущался тем, что мы стоим в очереди, как простые шахтёры, и сказал, что уже договорился с буфетчицей о том, что она выдаст нам продукты в пять вечера без очереди. Андрей и Виктор ушли из очереди, а я пошёл на швейку, где подарил Валентине и Игорю Крейдун свою поэму. Тут прибежал за мной Виктор с сообщением о том, что всё опять поменялось, Андрей снова стоит в очереди, так как Старков сказал, что не Михайлов начальник экспедиции, а потому незачем ему распоряжаться. Собственно я так и говорил Виктору о предстоящей реакции Старкова. Ну, пошёл я в буфет, где и проторчал целый час, поскольку шахтёры, занимавшие когда-то очередь, появлялись беспрестанно, хоть мы и стояли у прилавка, чуть ли не самые первые. Старков начал соглашаться, что лучше было бы сделать, как предлагала ему буфетчица, то есть придти в пять вечера, но теперь жаль было уже потраченного времени. Тогда я опять пошёл к Валентине (ей надо было помочь позвонить в Лонгиербюен). Она уже начала читать мою поэму и восторженно сообщила, что всё ей нравится и всё в описаниях она узнаёт, так как я даю абсолютно точную картину жизни. Соколова она узнала сразу по фразе «где этот сосунок?», которую заметила, листая страницы книги, ещё не начав читать поэму.