То есть речь директора я передал верно.
Действительно в поэме о Шпицбергене в качестве прообраза я взял директора рудника Соколова, но это совершенно не значит, что описанные события имели на самом деле к нему отношение. Да ведь почти всё написанное в этой драматической поэме мною придумано, хотя кое-что имело всё-таки место в реальной жизни, чему я был свидетель. А от Соколова я взял лишь некоторые черты характера, с которым неплохо познакомился за девятилетний период совместной работы.
Впервые мы с ним встретились 17 сентября 1991 года, когда он, как директор рудника, проводил встречу с новыми сотрудниками, прибывшими на работу в Баренцбург. Из этой встречи мне запомнилась лишь одна его фраза, касавшаяся памятника Ленину, до сих пор стоящего в центре посёлка. Звучала она так:
— Пока я здесь директор, памятник Ленину стоять будет.
В то время Советский Союз стоял на самом пороге развала, который официально был осуществлён буквально через три месяца, но средства информации открыто ругали советское прошлое и его лидеров, а работа коммунистической партии на предприятиях была запрещена указом Ельцина. Однако народ в целом ещё не привык к мысли о развале всей социалистической системы и не понимал, что страна вступила на путь капиталистического развития и не хотел верить в худшее, именно поэтому слова директора были расценены, как уверенность в том, что социалистический порядок на Шпицбергене сохраняется. Ну и правда, многие изменения, начавшиеся в странах бывшего Союза, сюда доходили не так быстро. По крайней мере, так нам казалось. Было приятно, будучи на Шпицбергене в тысячах километров от распадающегося великого государства, продолжать чувствовать себя как бы в прежнем Советском Союзе, где не имеет значения, какой ты национальности, у всех одинаковые паспорта, ко всем одинаково относятся. Об этом говорил и Соколов.
Значительно позже я понял, что одно дело говорить о приверженности идеям социализма с его принципами справедливости и равенства, и совсем другое дело осуществлять эти принципы на практике, когда вся прежняя система рухнула подобно многотонному зданию, среди обломков которого столбом поднималась пыль анархии, позволившая наиболее энергичным, не боящимся испачкаться этой пылью искателям расхватывать себе пожирнее куски пирога, временно никому не принадлежащего. Пирог, кормивший огромную страну не делили, а рвали на куски те, чьи зубы оказались острее и ближе к пирогу. В этом состояла трагедия беззубого народа, приученного к тому, что пищу ему кладут в рот, когда он работает, и не верившего, что идут времена, когда за его напряжённую работу ему могут вообще ничего не давать или дарить лишь подачки.
Соколов в молодости был профессиональным футболистом, игравшим в знаменитой классной команде «Шахтёр». Он привык к славе, которая сопровождала его и потом, когда он стал самым молодым директором шахты в Донбассе. Потому его и послали на Шпицберген заменить директора, при руководстве которого в шахте Баренцбурга погибли люди. В те времена руководители несли персональную ответственность за смертные случаи в их подразделениях.
Быстро менявшуюся обстановку в стране бывший талантливый футболист оценил мгновенно, как оценивал острые моменты на футбольном поле, и нашёл для себя новый стиль игры, позволивший пережить двух генеральных директоров треста и споткнуться лишь на третьем. Так случалось и в футболе, когда кто-то из соперников оказывался попроворнее и перехватывал мяч.
Главное при этом было остаться неповреждённым и продолжать играть пусть даже в другой команде и на другом поле. Это Соколову удалось.
Однажды Александр Леонидович, так звали директора рудника Баренцбург, пригласил меня к себе домой и попросил позаниматься с его дочерьми английским языком. Я с удовольствием согласился, поскольку мне понравились его девчонки. Ларисе было, кажется, лет пять, а старшая Маша уже училась в школе. Но для меня важно сейчас не это, а то, как директор предложил рассчитываться со мной за уроки.