Короче говоря, разговор с директором, хоть ничем не закончился и был просто минутной вспышкой гнева, вызванного, может, несварением желудка у начальника, но меня оскорбил основательно и дал основания полагать, что такое будет повторяться часто… Выйдя из кабинета, я тут же пошёл к директору по кадрам и заявил, что писать заявление на работу не стану, а прошу дать полный расчёт.
До ухода на пенсию мне оставалось восемь месяцев. Но я был членом Союза писателей России, а потому имел бы право не работать, занимаясь творчеством, даже в советское время, когда не было безработицы. Сейчас же никого в стране не беспокоит, есть у человека работа или нет и по какой причине он оставляет своё рабочее место.
Рассчитали меня быстро. С Цивкой я тогда больше не встречался. Но с трестом связь не прерывалась. Выпустили вместе комплект моих фотографий Баренцбурга, фотоальбом, в издании которого я участвовал в качестве переводчика. Однажды Цивка пригласил меня переводить очередные его переговоры с Коре относительно фабрики. При этом Цивка за работу мне ничего не заплатил, что уже не было для меня неожиданностью. Спустя некоторое время Цивка опять пригласил меня к себе, предложив опять поехать работать на Шпицберген. Предварительный разговор, проходивший в дружеской атмосфере, нас обоих удовлетворил, и я дал своё принципиальное согласие поехать. Однако затем у моего будущего начальника пропал интерес разговаривать со мной, он адресовал решение организационных вопросов заместителям, которые в свою очередь ничего не могли решить без его подписи и указаний. Таким образом, в течение месяца до самого предполагавшегося дня вылета на архипелаг у меня не был подписан контракт, не было ясности с зарплатой, и не была утверждена должностная инструкция. На мой вопрос, чем я буду заниматься в Баренцбурге, Цивка, как бы отмахиваясь от назойливой мухи, сказал:
— Откуда я знаю, чем ты там занимался? Что делал, то и будешь делать.
К самолёту я не пошёл. Быть обманутым в очередной раз не хотелось. В Москве у меня хватает работы и без треста. Соглашался ехать только по той причине, что не могу оставаться безразличным к Шпицбергену, с которым связала меня судьба. Но и работать там в состоянии напряжённых отношений согласиться не мог. В Москве спокойней. К тому же ежегодно летом я приезжал на Шпицберген в составе археологической экспедиции, что давало возможность обновить впечатления и продолжать писать об этом замечательном крае и отнюдь не замечательному отношению к нему со стороны российских чиновников. Опубликовал я и статьи, в которых упоминался Цивка таким, каким доводилось его видеть. Ему это не нравилось, и он спрашивал при очередной встрече:
— Почему ты пишешь только плохое о нас?
— Это не так, — отвечал я. — Почитайте мою книгу рассказов, и увидите, что о хорошем я пишу гораздо больше.
Таково оказалось положение наших с Цивкой взаимоотношений к моменту, когда мне позвонил диспетчер рудника и сказал, что генеральный директор просит придти к нему в кабинет.
Надел костюм, чтобы выглядеть более-менее официально со значками журналиста и коммуниста и пошёл. В прихожей секретарша сказала, что у генерального сидит директор рудника, и попросила подождать его выхода. Но я попросил доложить обо мне, говоря, что, по всей вероятности, они оба меня ждут. Так и оказалось. Цивка сидел за столом мрачный, а рядом за столом буквой «Т» сидел невесёлый Макаров. Я его вообще-то и не знал раньше. Виделись, конечно, но особых бесед не было.
Цивка попросил сесть, но руку всё же подал для приветственного пожатия. Я поздоровался и с Макаровым. Цивка тут же достал откуда-то ксерокопию страниц газеты, такую же, какую презентовал вчера Зингер, протянул мне и поинтересовался, как получилось, что негативная статья появилась в газете, и почему я этим занимался. Я спросил:
— Юрий Васильевич, вы меня пригласили к себе или вызвали?
Цивка, конечно, не ожидал такого вопроса, но сориентировался и ответил, что, конечно пригласил побеседовать по-товарищески, а вызывать не имел права, так как я не в его подчинении. С этим я не мог не согласиться и тогда пояснил, что приезжал корреспондент норвежской газеты и попросил меня помочь походить по Баренцбургу и поговорить с людьми. Цивка спросил, почему он не взял переводчика из треста, и почему я сам не предложил такой вариант. Я ответил, что норвежец хотел обратиться ко мне что и сделал, это его право, а поскольку я сам журналист, то и меня интересовало, что будут говорить шахтёры, так что наши интересы в данном случае совпали, и потому мы пошли вместе.