– Мы не согласны! – загалдели Капи.
– Сорахашер нарушил правила!
– Это наш источник!
– Молчать! – перекрикивая всех, гаркнул Вайно. – Мы возвращаемся! Дождемся решения Великого Амара Самрата. Пусть он нас рассудит. Это будет справедливо.
– Куда это вы возвращаетесь? – ледяным тоном поинтересовался Зунар. – Разве мы вас отпускали?
Капи притихли. Кто-то вновь схватился за оружие. Наши бойцы тут же отреагировали, наведя автоматы на Капи.
– Что ты хочешь? – в голосе Вайно проскользнули истеричные нотки, от былой уверенности не осталось и следа.
– Возмездия, – усмехнулся Зунар. – Вы убили Видящего и надругались над ним, вторглись на наши территории с оружием, покушались на Азиза. Но я буду милостив. Все ракта могут уйти. Все же тамас будут расстреляны, кроме тех, кто является наследником своего рода или последним из рода. И ваш Видящий…
Зунар повернулся к рядом стоящему мужчине:
– Вырежьте ему глаза, но не убивайте. А глаза отдайте Капи. Это ведь самое главное для Видящего, верно, Вайно?
Вайно хотел что-то возразить и даже подался вперёд:
– Но!..
– Будете сопротивляться, поляжете здесь все. И мы не побоимся родового проклятия, – спокойно сказал Зунар. – А теперь на колени!
Повисла мрачная, напряженная тишина. Люди Капи, неуверенно переглядываясь, начали опускаться на колени, в том числе и Вайно.
– Снимайте бронежилеты!
Капи послушно принялись снимать экипировку.
Зунар жестом подозвал кого-то, к нему подошел старый монах. Они направились к Вайно. Альбинос протянул руку, монах достал нож из складок просторного халата и быстрым движением сделал надрез на ладони Вайно. Затем монах вспорол рубаху, оголив бледное туловище альбиноса. На шее у него висел медальон, а на груди, в районе солнечного сплетения показалась черная круглая татуировка, сам же рисунок разглядеть не получилось.
– Свободен! – выкрикнул Зунар.
Вайно затравленно поглядел на него и, неуверенно поднявшись, хромая зашагал к пирамиде.
Где-то со стороны храма раздался отчаянный протяжный крик, перерастающий в визг.
«Видящий Капи», – понял я.
Я почувствовал чей-то пристальный взгляд. Карина смотрела на меня и, когда мы встретились взглядами, поманила пальцем. Кажется, она хочет, чтобы я подошел.
Я отрицательно замотал головой. Делать мне больше нечего, смотреть на их дикие ритуалы и расстрелы. Но Карина сделала страшные глаза и снова поманила пальцем. Пока мы с Кариной играли в гляделки, раздался выстрел. Один из Капи рухнул на землю, во лбу осталась аккуратная черная дырка. У этого парня, в отличие от Вайно, кровь была черной и отсутствовал медальон на шее. Теперь я понял: ракта – краснокровые, тамас – чернокровые. Первые ценятся в этом мире, вторые – нет.
Я с сочувствием посмотрел на Башада. Он тяжело дышал, грудь часто и порывисто поднималась, опускалась. Ему нужна помощь. Наверное, к Карине все же надо подойти.
Снова раздался выстрел. Я вздрогнул. Еще один Капи упал.
Для человека, большую часть жизни прожившего в цивилизованном мире, коим я был, все происходящее казалось ужасным варварством. Нет, я никогда не тешил себя иллюзиями о добром, справедливом мире, зверства, подобные этому, регулярно происходят и на Земле. Та же Мексика с ее наркокартелями весьма славилась подобным. Просто одно дело слышать об этом из сухих новостных сводок и совсем другое видеть все это воочию и негласно участвовать.
Странно, ведь я и сам только что убил человека и никаких угрызений совести по этому поводу не испытывал. Почему же вид расстрела вызывал такое неприятие? Нет, ну ладно, когда потасовка, конфликт, перестрелка, когда нужно защищаться, а когда вот так – стрелять в безоружного, покорно склонившего голову…
Воспитанный в цивилизации этики и морали Ник Орлов, где насилие порицается и вызывает у изнеженного общества страх и ужас, в этот момент клял матом чертовы законы этого мира. Но Агила, проживший последние годы в жестокой мексиканской реальности, уже догадался, что чтобы здесь выжить, ему придется придушить в себе Ника.
Я присел к Джамиру:
– Идти, – сказал я, махнув рукой в сторону источника.
Джамир округлил глаза и замотал головой:
– Не-е-ет, я не пойду. Отец увидит меня – убьёт. Я вон лучше Башада постерегу, а ты, если хочешь, иди сам.