— Эбби у нас интуит, — пояснил Северус. — И нам интересно, что же она думает, точнее, чувствует по поводу личности лорда Гонта.
Алан, поперхнувшись, уставился на согласно кивающую Эйлин…
Ну, что можно ждать от ребенка? Мини-лекция о восприятии пятилетней Эбби «странного дяди» по имени Волдеморт не затянулась.
— Он совсем один и ему страшно…
Пока все присутствующие, дружно выпучив глаза и глубоко выдохнув, пытались переварить эту сентенцию, малышка продолжила:
— Ему нужен рядом кто-то живой… Кто-то настоящий. Как мама. Как мы. Иначе он станет ненастоящим, и его будет уже не спасти.
Эйлин переглянулась с Аланом: что-то в этом было от того, о чем они однажды говорили…
Северус же не сразу смог выйти из прострации, когда сестра с детской непосредственностью переключилась на мать и Далтона:
— Давайте уже, женитесь. Вам надо побыть вдвоем в… там, в новом доме, внизу. Я не знаю, как будет дальше… Но чем скорей, тем лучше.
— Я знаю этот ритуал, — шепнул Алан.
— С тобой — хоть завтра, — ответила Эйлин.
Через день они уже стали семьей, а через вечер Тома Риддла, то есть лорда Гонта, ожидали на чай.
* * *
Том еле выбрался из завала. Все тело ныло, синяки и ссадины на коже образовывали сложный и почти сплошной довольно страшненький узор.
Какая магия… Тут действовало только то, на что были способны его кости, мышцы, сосуды и нервы. И да, доставалось им знатно. Едва он перевел дух, как полез в сумку за новой порцией обретенного наследства. Очень непокорного и хлопотного наследства, надо сказать. Тому частенько казалось, что замок Певереллов имеет собственный разум, что он сам по себе — личность, которая изучает «хозяина», решая, допускать ли дальше. И тот решил не доставать пока ничего, кроме небольшого пергамента с его собственным рисунком.
Странные вещи он получил за последние трое суток, что провел… а, кстати, где он их провел? Нарисованный им план этажей и комнат все больше напоминал какой-то гордиев узел, но все же, как следует рассмотрев его в пыльном световом луче, Том смог сориентироваться и устало побрел к выходу. Смыв грязь и напившись из родника на склоне, он быстро перекусил, толком не понимая, чем, — съедобным, и ладно. И вот на ровной траве (словно это настоящий английский газон, а не поляна среди криволесья под холмом) засияла первая находка — почти идеально круглое бронзовое зеркало в оправе из восьми лепестков, таких же бронзовых, но в то же время словно живых — упругих, гнущихся, но не ломающихся… Том слегка поцарапал поверхность ножом, почему-то чувствуя себя осквернителем, но стоило всего раз закрыть и открыть глаза, как следы исчезли.
«Извини… Но что ты и кто ты? Как мне узнать?» — пронеслось в его мыслях.
И, словно в ответ, по твердой, идеально отполированной бронзе (а бронзе ли?) прошла рябь, как по воде. И Том увидел… себя.
Еще довольно молодого мужчину с разлохмаченными волосами, следом пыли на скуле и глазами, горящими от предвкушения очередной тайны или нового открытия. Все равно - любые тайны для него обязаны перейти в разряд открытий. Знаний. Понимания. Рябь все шла и шла, а он не мог оторваться от отражения, в котором видел, нет, Видел… Сначала себя самого, каким он бродил по замку, таким, каким он попал туда впервые. Как хотел плюнуть на жалкую лачугу, доставшуюся в наследство.
Время летело вспять… Первый крестраж — дневник — отчего-то вызвал дрожь неприятия. Учеба. Приют. Дамблдор, и снова — дрожь…
Он кричал, рождаясь… А потом исчез в абсолютной темноте. Это — смерть?
Надо же. Не страшно.
Но темнота понемногу расступалась, и он снова видит…
Мать и отца. Чувствует вихри их эмоций — чуждых, но все же отзывающихся в нем.
Зеркало словно раскололось на две половины: матери и отца, благополучного сына-наследника и всеми попираемой дочери-прислуги, но эта картина промелькнула, уступая место все более давнему.
За матерью вставали еще поколения, одно за другим… К силе, к славе, к власти. Том он не замечал, как шло время — мимо, ночь, новый день, -все проходило мимо, словно не задевая его и это Зеркало.
Гонты. Наследники, изгнанные наследством. Выкинутые из замка, с трудом сумевшие уцепиться за его крыльцо — то самое крыльцо, ставшее для них деревянным, — и поставить вместо замковых стен убогие деревянные стены нового жилища. И при этом всем продолжавшие гордиться чистокровностью, постепенно сходя с ума. Грустная и страшная картина вырождения некогда сильнейшего рода.
«Этого Салазар удавил бы еще в колыбели», — думал Том уже о втором Гонте.
Что это было, что заставило Меропу влюбиться и околдовать молодого Риддла? Инстинкт выживания рода или просто молодая дурь? Та, которая глаз на людей не поднимала — не могла себе позволить! — вдруг позволила… Это было последней надеждой, последним шансом. И лучшего выбора она сделать не смогла, Том понял это сейчас. А в зеркале, которое было таким небольшим, а теперь, казалось, заполнило все обозримое пространство, вставали все новые и новые… Изгнанные из родов сквибы, давшие начало еще предкам предков Риддлов. И их прекрасные, здоровые и успешные в магловском мире потомки.