Северус сидел на толстом дереве, склонившемся над водой, и вспоминал, вспоминал… и снова, и снова удивлялся. Он смог уснуть вчера в обществе… Волдеморта. Он смог рассказать и показать ему свои воспоминания. И его услышали. Поняли. Приняли. Он смог, да что там, он и теперь может влиять на Тома. Это что-то совершенно невероятное.
Плоский камушек нарушил идеально ровную поверхность, несколько раз проскакав по воде. Лорд Вол… Гонт, пускающий блинчики… Это было последней каплей. Юный Принц замотал головой, быстро скинул одежду и бросился в холодную воду, чтобы наконец прийти в себя.
_____________________________________________________
Примечание
1 — Идеально подходящим для буковой палочки будет человек молодой, но мудрый не по годам, или понимающий и многоопытный взрослый. Ограниченным и нетерпимым людям палочки из бука служат слабо. Должным образом подобранная буковая палочка способна к такой искусности и мастерству, какое редко увидишь у палочек из другого дерева.
Глава 17
26. Последнее лето детства
— Экску… — мальчик в изрядно изгвазданной одежде взмахнул было палочкой, но его прервал смех такого же пыльного и грязного мужчины:
— Да у тебя память девичья, Северус! Ты уже который раз здесь, и все не в курсе, что замок блокирует магию.
— Тьфу, — махнул рукой чумазый чертенок. — Опять забыл.
— Мне кажется, что в тебе становится все больше детского, или так и есть?
Северус с ужасом посмотрел на Тома.
— Да шучу я, — попробовал успокоить его тот.
— Знаешь, во всякой шутке есть доля…
— И это тебя напрягает?
— Конечно. Я не могу позволить себе потерять…
— Память ты не потеряешь, вроде мы это уже выясняли. А для Хогвартса побольше детства — как раз то, что надо.
— Ни в чем нельзя быть полностью уверенным.
— Ну вот, теперь это прежний ты.
— Все же замок действует на наше сознание.
— Безусловно. Думаю, меня он уже во многом изменил.
Северус, шутя, низко поклонился замку:
— Благодарю тебя, ты сделал этого человека много лучше.
Порыв ветра. Движение камней. Родник и ручей расширились чуть ли не вдвое, а мужчина и мальчик с раскрытыми ртами смотрели в сторону замка.
— Может, поклониться еще раз?
— Надеешься, что нам тут ванну сделают? Ну… давай попробуем.
Новый порыв ветра зашуршал странным сухим потусторонним смехом.
— Он смеется над нами!
Редактировать
— Я бы тоже ржал, — фыркнул Северус. — Ты бы рожу свою видел.
Он подошел к ручью, а в спину ему донеслось:
— Тергео!
— И как? — бросил он через плечо и услышал довольный смех:
— Работает! Поворачивайся!
Закончив очистку и молча напившись, не сговариваясь, они направились ко входу в замок.
Северус положил руку на стену. Том — на мощные, черные от времени кованые ворота.
В мыслях было только:
«Живой… Кто бы мог подумать, ты живой… мыслящий… разумный…»
Замок ловил их удивление, восхищение, восторг и… опасения…
Два тела медленно и безвольно осели у ворот замка.
Бледные лица. Закрытые глаза.
Ровное дыхание.
Тень от стены, как живая, надвинулась на них и закрыла сумраком, несмотря на середину дня.
Что они видели во сне?
* * *
Ступени…
Бесконечные каменные ступени древней башни.
Складки тяжелого темно-синего шелка мерно скользили по камню. Вверх, ближе к небу…
Наверху, на площадке, холодный ветер подхватил их, раздул, смешивая с цветом ночного неба, растворяя в нем. И под светом Луны проявилось Прошлое.
Белый шелк скользнул из тонких пальцев в тишине, прерванной жарким шепотом. Теплый воздух дрожал маревом, в котором встречались руки. И сердца бились сумасшедшими птицами, готовыми улететь. На самый верх долетал свежий запах весенних цветов, и губы искали губы…
Хлопали сильные крылья.
Пара белых птиц пронзили высоту — вверх, прямо в небо, в бесконечность его синевы.
И другой была Башня под багровым солнцем беды.
Звон мечей, кровавые посвисты стрел, крики, стоны… Кровь стекала по ступеням, по белому шелку, окрашивая его алым. Алый закат провожал павших. Алое небо отбирало у раненых надежду, а после — и жизнь.
Победителей — не было.
Багровое солнце медленно уходило за горизонт, уступая тьме.
Больше не было никого: ни своих, ни врагов. Этот замок никогда никому не сдавался. Кроме того, что сокрушало все: всевластного времени.
Тишина. Накипь лишайника и паутина. Тьма.
Мертвая. Или все же живая?
И снова безжалостно-яркое солнце беспощадно высвечивало все пятна, трещины, сколы. Раны, которые есть даже у камней.
И крики, крики, крики больших темных птиц, в которых и плач, и насмешка.
Тяжелые складки синего, почти черного шелка медленно скользили по каменным ступеням. Вниз.