Не веря своим глазам, Егор вылупился на курносое лицо героя.
– Петька… Петька, ты?!
Сомнений быть не могло. Кто еще, кроме Петьки Божко, так потешно морщил переносицу, так по-петушиному покачивался с каблука на носок. То есть это раньше, в училище, казалось, что по-петушиному, а теперь, при генеральских лампасах и со звездой Героя Советского Союза, Петькина раскачка смотрелась вальяжно, даже величественно.
Вот это да!
С тех пор как бывшие соученики и сослуживцы расстались (Петька отправился в Испанию, Дорин – в Школу особого назначения), они ни разу не виделись. Писем тоже не писали. Из Испании это, наверно, было непросто, а курсанту ШОНа переписываться со знакомыми вообще запрещалось. В общем, потеряли друг друга из виду. В позапрошлом году Егор видел в «Красной звезде» приказ о награждении летчиков за бои с японцами на Халхин-Голе, была там и фамилия капитана П.Божко. Позавидовал, конечно, но не очень сильно, ибо в ту пору состоял на интересной работе, в Немецком отделе, и не подозревал, что отдел скоро расформируют, а сам он загремит в спортклуб, кулаками махать.
Но одно дело капитан-орденоносец, и совсем другое генерал, Герой Советского Союза! Петька был летуном классным, как говорится, от Бога, и всё же это походило на сказку.
Божко сощурился, вглядываясь в потрепанную физиономию забулдыги.
– Егорка? Егорка Дорин? Ёлки-моталки, не может быть!
Хотел обнять, но втянул носом воздух и передумал.
– Ну, у тебя видок. Никогда бы не подумал, что наш перец-колбаса может спиться. Или случилось что?
– Ты генерал-майор? – тупо спросил Егор, завороженно глядя на ромбы. – Как это?
– Да так, – довольно расхохотался Божко. – После Халхин-Гола из капитанов через звание скакнул. Подполковников тогда еще не ввели, так я прямо в полковники угодил. Повезло! У меня тогда на личном счету уже 12 самолетов было. В Финскую сбил еще шесть, дали героя. А после истории с «юнкерсом», как всё наше начальство пересажали, назначен замкомандующего ВВС Киевского округа. Ромбы вдогонку кинули, только что. Опять мне повезло. Полгода бы назад – и был бы один ромб, а теперь комбригов больше не дают, так мне сразу два повесили. Как Наполеон, ёлки-моталки – в 24 года генерал, а?
– Здорово! – восхитился Дорин. – А что за история с «юнкерсом»?
Петька удивился:
– Не слыхал, что ли? Вся Москва про это болтала. Хотя в газетах, конечно, не было… – Он оглянулся на милиционеров, на зевак. – Поедем – расскажу. Только я тебя, засранца, в таком виде в машину не пущу. Мне ее только-только выдали, новенькая. Не автомобиль – мечта. Эй, милиция, тут сортир где-нибудь есть?
– Так точно, товарищ генерал, в конце бульвара имеется общественный туалет, – отрапортовал постовой.
– Пойдем, Егорка, хоть умоешься. А то тебя ни обнять, ни обнюхать. Эй, Стеценко, я знаю – у тебя в багажнике и кожан имеется, и сорочка, и галифе запасные. Давай-давай, не куркулься!
Петька забрал у шофера сверток с одеждой, потащил Дорина вниз по бульвару, к домику уборной.
Всё время, пока Егор натирался огрызком общественного мыла и сверху донизу обливался холодной водой, новоиспеченный генерал трещал без умолку.
– Как же ты про «юнкерс» не знаешь? У нас вся авиация на ушах стоит. Три недели назад, прямо на аэродром у стадиона «Динамо», среди бела дня, вдруг опускается «Ю-52», транспортный. Представляешь? Ни пограничники его не засекли, ни ПВО, ни наземное наблюдение. Пилот-немец порет чушь – типа, на спор вызвался. Но дело не в пилоте.
Так осрамиться перед фрицами! Они и так принюхиваются, где у нас оборона послабже. Что ни день разведчики над границей чешут. А тут «юнкерс» запросто профигачил полстраны и сел чуть не на Красную площадь. А если б это бомбардировщик был, да по Кремлю шандарахнул? Шухер начался, мама родная! Вся верхушка загремела, с музыкой. За халатность, разгильдяйство и подрыв престижа советских ВВС. У нас ведь знаешь как – если начнут рубить, то под корень. Много хороших командиров сняли, большинство вообще ни при чем. Но зато молодой смене зеленая улица. Мне вот подфартило.
И Петька, задрав коленку, любовно похлопал себя по голубому лампасу.
К Киевскому Особому военному округу приписано десять авиадивизий! Какой из тебя к лешему замкомандующего, хотел сказать ему Дорин. Однако промолчал – очень уж большая у них с Божко теперь образовалась дистанция.
– Ты чего квасишь-то? – спросил Петька. – Из армии поперли?
Егор помотал намыленной головой.
– Служишь? Это хорошо. А в каком звании?
– Лейтенант.
Про то, что «госбезопасности», прибавлять не стал.
– Эх, – расстроился Петька, – какого летчика зажимают. Ты хоть летаешь или на штабной?
– Не летаю. Слушай, а какое сегодня число?
– Та-ак. Допился. 12-ое.
– А какого месяца?
Круглое лицо генерал-майора посерьезнело.
– Я смотрю, Егор, ты вообще в штопоре. Запойный, да? Поэтому и к полетам не допускают? Двенадцатое июня сегодня. И, добавлю на всякий случай, 1941 года.
Только 12 июня? Значит, он просидел, то есть пролежал, в подвале всего четыре недели. Думал, гораздо дольше…
– Выкинь к черту, – брезгливо показал Божко на трусы и майку. – Надевай штаны прямо на голую задницу, всё лучше будет… Ну вот, теперь можно и обняться.
Обнялись, крепко.
– Я тебя в человеческий вид верну, – пообещал старый приятель, хлопнув Дорина по плечу. – Только ты мне слово дай, что с пьянкой завяжешь. Лады?
– Лады, – пожал Егор протянутую руку.
– Ни капли? Честное слово?
– Честное.
– Вот это правильно. Сорвался, с кем не бывает. Наверно, была причина. Потом расскажешь. Ты вот что, ты иди ко мне в округ служить. Перевод я организую, не проблема. Обещаю: сразу в небо отправлю. Мы сейчас несколько новых «яков» получили, на обкатку. Золото, а не машина. Ты же летал классно. А какой стрелок был! Мне ценные кадры пригодятся. – Он подмигнул. – Ну и тебе невредно иметь наверху мохнатую лапу. Поехали, отметим. Мне в Москве казенную квартиру выделили, чтоб не в гостинице останавливался. По должности положено.
– Через Лубянку проедем? – спросил Дорин, разглядывая себя в зеркале.
Неужели это он? Ввалившиеся щеки, белобрысая борода, запавшие глаза, а кожа пористая, синюшная.
– Хочешь – проедем. А что там, дело какое?
Егор сделал вид, что не слышал вопроса.
– Говоришь, наглеют фрицы? Как там у вас вообще, на западе?
Они вышли из туалета. Лимузин поджидал неподалеку, ослепительно сверкая на солнце.
– Хреново. Так и роятся вдоль границы. Но приказа на боевую готовность не было. Наоборот, строго-настрого велено: не провоцировать. Проявлять бдительность, но не задираться. За пальбу по нарушителям воздушного пространства – трибунал. Но я сейчас в наркомате и Генштабе с людьми потолковал – мнения разные. Кто говорит, не сегодня-завтра дадут готовность номер один. А замнаркома по секрету шепнул: ни хрена не будет, через недельку начинай отпускать людей в отпуска. Политика, брат. Не моего ума дело.
До площади Дзержинского долетели в минуту. Напротив ГэЗэ Егор попросил:
– Скажи шоферу, пусть тормознет на минутку.
Когда автомобиль остановился, Дорин вылез на тротуар. Обернувшись, сказал:
– Спасибо, Петь. Гладких тебе взлетов и мягких посадок. Увидимся.
И побежал через улицу.
Божко, высунувшись, закричал что-то вслед, но Егор лишь махнул ему рукой.
Дел было невпроворот. Неотложных, сверхважных.
И только уже оказавшись в главном подъезде, у проходной, Дорин сообразил, что без пропуска никто его внутрь не пустит. Позвонил Октябрьскому в кабинет – никого.
Ах да, рано еще. Ответственные работники после ночной службы только-только спать легли. Домашний телефон старшего майора Егор не знал. Как быть? Ждать, пока не появится кто-то из знакомых? Ехать к шефу домой, в Дом на набережной? А если его там нет, только зря время потратишь?
От этих колебаний оживление как-то увяло, на смену ему пришла неуверенность. А какие такие важные сведения намерены вы сообщить шефу, товарищ лейтенант? Что остались живы и ужасно радуетесь свежему воздуху, чистоте, свободе?