Начальник оказался человеком интеллигентным, прямо доктор Айболит. Арестованного именовал «пациентом», старшего майора «батенькой», Егора «молодым человеком».
Когда охранники пристегивали Вассера к креслу, он был напряжен, но спокоен. Головой шевелить уже не мог, но следил глазами за действиями человека в белом халате.
Вот доктор достал из ящичка шприц, иголка брызнула тоненькой струйкой. Егор в этом ничего особенно зловещего не усмотрел – ожидал чего-нибудь пострашнее, но Вассер вдруг зарычал, заскрипел зубами и рванулся из кресла так яростно, что ремешок, стягивавший ему грудь, лопнул.
Охранники были тут как тут. Навалились, прижали, порванный ремень заменили двойным. Немец, как мог, мешал врачу сделать инъекцию – выворачивал запястье, дергался, но Грайворонский свое дело знал: обмотал руку «пациента» резиновым жгутом и попал в вену с первой же попытки.
Тут Вассер сразу угомонился. Уставился в потолок, беззвучно зашевелил губами, будто молился или что-то себе внушал.
Егор смотрел во все глаза. Предполагал, что шпион сейчас завизжит от невыносимой боли, тогда-то и начнется допрос.
Вышло совсем наоборот. Вместо того чтоб закричать, Вассер вдруг обмяк, опустил ресницы, изо рта повисла нитка слюны.
– Что вы ему вкололи? – спросил Октябрьский. – Это не похоже на «КС», хлор… как там его?
– Хлорал-скополамин. Для поставленной вами задачи он не годится. – Доктор наклонился, приподнял шпиону веко. – Надо немного подождать… Если я правильно понял, вам нужны от пациента откровенные показания неодносложного типа. «КС» же слишком сильно подавляет волю. Функции коры головного мозга настолько затормаживаются, что человек способен отвечать лишь «да» или «нет». Поэтому я применил нашу новую разработку, препарат «Кола-С», решающий проблему откровенности более радикальным образом.
– «Кола-С»?
– Да. Это соединение фенамин-бензедринового типа. Если объяснять упрощенно, его действие прямо противоположно эффекту хлорал-скополамина. Мы не притормаживаем, а, наоборот, искусственно перевозбуждаем кору мозга. В результате пациент впадает в эйфорию и ажитацию, им овладевает безудержная разговорчивость. В этом состоянии он органически неспособен на ложь. Ваше дело – поворачивать беседу в интересующее вас русло и правильно формулировать вопросы. Единственная опасность – он может вас, что называется, заболтать, слишком углубиться в тему. Будьте с этим осторожней, вовремя обрывайте. Видите ли, сеанс откровенности до такой степени истощает мозг, что может продолжаться 15, максимум 25 минут – у самых выносливых. Затем пациент теряет сознание, и следующий сеанс возможен не ранее чем через 30–36 часов.
– Ничего, – уверенно сказал старший майор. – Для первой беседы и пятнадцати минут хватит. Один вопрос – один ответ. Остальное может подождать. Ну что, не пора?
Грайворонский снова оттянул арестанту веко.
– Вот теперь можно.
И как хлестнет скованного по щеке – Дорин от неожиданности даже вздрогнул.
Вассер беспокойно пошевелился, захлопал глазами. Они у него теперь были не голубыми, а черными. Егор не сразу понял, что это так расширились зрачки.
– Ну беседуйте, беседуйте, – благодушно покивал старшему майору доктор. – А я пойду, не стану мешать.
– Нет уж, вы лучше останьтесь!
– Благодарю покорно. Мне, батенька, лишние секреты ни к чему, своих хватает. Да вы отлично и без меня справитесь. Будет забалтываться – влепите пощечину, это его остановит. А если что-нибудь экстренное, нажмите вот эту кнопочку. Я сразу приду.
И начальник лаборатории поспешно скрылся за дверью.
Октябрьский навис над агентом, взял его за плечи и громко, отчетливо спросил:
– Когда – Германия – должна – напасть – на – Советский – Союз?
Немец впился зубами в нижнюю губу, словно хотел лишить ее подвижности. Рот задергался, пошел судорогами, губы вспучились, и из них сам собой хлынул поток слов. Смотреть на это было жутко.
– Про это говорить нельзя. Я не имею права. Это государственная тайна. Но вам я скажу. Война начнется через десять дней. На рассвете 22 июня. Представляете? Через каких-то десять дней всё здесь переменится! – Вассер возбужденно хихикнул. – У нас в ГэЗэ все забегают, как ошпаренные тараканы. Усатый Вождь и толстозадые вождишки забьются в щели. В небе над Москвой будут кружить сотни «юнкерсов». План удара составлен лучшими стратегами Генерального штаба и Верховного командования. Группа армий «Север» через Прибалтику ударит на Ленинград. Группа армий «Центр» – на Москву. Группа армий «Юг» – на Киев. Расстегните ремни, я нарисую.
– Потом, – ошарашенно пролепетал Октябрьский. – Не сейчас.
Егор же и вовсе одеревенел – и от страшного известия, и от того, как легко, буквально в секунду, был получен ответ на вопрос, над которым столько времени билась и спецгруппа «Затея», и все разведструктуры Советского Союза. Ай да Спецлаборатория! Ай да доктор Грайворонский!
– Я был прав! – пробормотал старший майор. – Всего десять дней! Не понимаю Наркома…
– А? – спросил Дорин.
– Бэ. Не твоего ума дело.
Вассер прыснул:
– Смешно! Он вам «А?» А вы ему «Бэ»! Ой, не могу…
И так зашелся, что из глаз потекли слезы.
– Прекратите! – Шеф хлопнул его по щеке. – На меня смотреть! Когда вас внедрили? Я вот чего не пойму. Матвея Когана знают многие старые сотрудники. Чуть не с детства! Лежава рассказывал, что вас, то есть Когана, в Органы привел сам Менжинский! Как вы сумели стать Матвеем Коганом? Отвечайте!
– Ой, это очень интересная история, – охотно откликнулся Вассер. – Только ее надо долго рассказывать. С папочки. Вы знаете, кто мой отец? Нет? Ну как же! Генерал Йозеф фон Теофельс, заместитель начальника Абвера, лучший специалист по России. Для друзей – просто Зепп.
Старший майор вздрогнул, и это вызвало у корветтен-капитана новый взрыв веселости.
– Вы знаете моего папочку! И он вас знает. Вы старые друзья!
– Про папочку в другой раз, – перебил его шеф, взяв себя в руки. – Рассказывайте про внедрение!
– Хорошо, но без старины Зеппа рассказа не получится. Папочка всю жизнь занимается Россией. И меня к этому готовил, с детства. Нянька у меня была русская, Арина Семеновна, почти как у Пушкина. Ха-ха-ха! Домашние учителя тоже русские. О-о, я был бойкий мальчуган. И смелый. У меня было две мечты. Я хотел стать моряком, чтобы плавать по всем морям. И разведчиком, чтобы сражаться против русских большевиков. Дети ведь глупые. Я считал вас ужасными злодеями. Это потом я понял, что все хороши – и наши, и ваши. Но наши все-таки лучше. Потому что привыкли мыть руки перед едой и каждое утро чистить зубы. Ну и воруют меньше, это очень важно…
Хлоп! На щеке Вассера вспыхнуло пятно от новой пощечины.
– Про внедрение!
– Да-да, извините. Я был, наверное, самым юным нелегалом в истории разведки. Четырнадцати лет от роду я попал в «дети Дзержинского» – стал беспризорником. Милый папаша не пожалел свое чадо. Прямо из Германии, из чистенького особнячка, меня перевезли сначала в Ригу, потом в Ленинград и швырнули, как щенка в речку: плыви или тони. Теофельсы, знаете ли, весьма специфическая семья, с диковинными традициями воспитания. Про моего предка Хайнца фон Теофельса, жившего во времена Фридриха Великого, рассказывают, что…
Пощечина.
– Про внедрение!
– Извините. Столько всего хочется рассказать. Я не утонул. Я выплыл. Это было настоящее приключение, мне понравилось. Я попал сначала в детприемник, потом в коммуну «Юный ленинец». Прожил там три месяца, а потом сбежал. Беспризорники часто давали драпу, обычное дело. Но они обычно укатывали в Ташкент, погреться на солнце и пошамать дынь и урюка. А я рванул на ленинградскую явку, откуда меня переправили обратно к папочке. Задание-то я выполнил, крючок закинул.
– Какое задание? Какой крючок?
– Над нашей коммуной шефствовал сам лучший друг детей товарищ Дзержинский. А когда его железное сердце остановилось, эстафету принял верный друг и соратник Первого Чекиста товарищ Менжинский. Был он у нас в «Юном ленинце» на шефском концерте. И я, славный такой веснушчатый пацаненок, выступал перед высоким гостем. Читал стихотворение Маяковского, бил чечетку, художественно свистел. Старался, чтобы председатель ЧК-ОГПУ меня запомнил. Полгода спустя написал ему письмо, трогательное такое, подростковое. Лучшие специалисты русского отдела сочиняли. «Дядинька Менжинский, пишит вам Мотька Коган каторый помните чичотку плясал и вы мне ищо руку жали по плечу хлопали подарили вечную ручку со стальным пиром и наказывали хорошо учица…»