Дал нюхнуть пленному нашатыря – тот дернул головой, страдальчески простонал, захлопал глазами.
В первую секунду взгляд был несфокусированным, потом парашютист увидел свирепо оскаленную физиономию Егора и, всхлипнув, попытался вжаться в землю.
Октябрьский ткнул Дорина локтем. Тот понял без слов.
– У, гад фашистский! – и занес кулак.
– Пока не надо, – прикрикнул на него старший майор – и парашютисту. – Кто такой? Диверсант? Террорист? Против кого замышляете теракт? Против руководства Советского Союза?
– Ни, я не диверсант! Я радист, радист… – забормотал пленный, не сводя глаз с Егорова кулака.
– Эй, сапер, там в мешке рация есть? – крикнул Октябрьский, обернувшись.
– Нету, товарищ начальник! – донеслось из темноты.
– А мина?
– Есть какая-то коробка. Я в нее пока не лазил. Но вроде не тикает.
– Это не мина, это рация. Нового типа, – сказал пленный. – Я покажу.
Раскололся? А что если это все-таки мина, и он хочет подорвать себя вместе с чекистами?
Похоже, об этом же подумал и Октябрьский. Тут Егор проявил инициативу, легонько стукнул радиста по скуле. Вроде чепуха, а тот весь затрясся:
– Это правда рация! Честное слово!
– Ну что ж, – усмехнулся старший майор. – Сапер, как тебя! Тащи коробку сюда!
Передатчик был плоский, весом килограмма три, а размером с толстую книгу. На занятиях по радиоделу Егор таких компактных не видел.
– Фу-ты, ну-ты, – восхитился старший майор. – Это у вас в отделе «Т» теперь такие делают? Вещь!
– Их всего несколько пробных экземпляров, – поспешил сообщить радист, по-южному выговаривая: «нэсколько», «экзэмпляроу». – Сигнал уникальный, идентифицируется на приемнике-близнеце. Применяется только для особо важных агентов.
– Кто особо важный? Ты? – презрительно бросил Октябрьский.
Это он нарочно его шпыняет, сообразил Егор. Морально доламывает.
– Ни, шо вы! Я отправлен в распоряжение агента «Вассер».
– Ах, к «Вассеру», вот оно что. – Старший майор пальцами сжал Егору локоть: внимание! – и небрежно протянул. – Поня-ятно. Радист ему, значит, понадобился… Ну что, изменник Родины, поможешь нам с Вассером повстречаться? Или… – Угрожающий кивок на Егора.
– Да чего теперь… Помогу, – повесил голову пленный.
– Перебинтовать его! – крикнул тогда Октябрьский.
Пока радисту перевязывали разбитое лицо, Дорин шепотом спросил:
– А кто это «Вассер», товарищ старший майор?
– Впервые слышу. Судя по всему, большая шишка. Персонального радиста ему отправили, да вон с какой помпой. Рация опять же, для особо важных. Неспроста это. Имею предчувствие, что герр Вассер поможет нам внести ясность по главному вопросу бытия: когда начнется война. Ну-ка, порасспрашивай его. Он к тебе явно неравнодушен.
– Есть порасспрашивать.
Дорин сел на корточки рядом с радистом, и тот сразу испуганно заморгал.
– Не бойся, не трону. Тебя как звать?
– Степан. Степан Карпенко.
– И как же нам добраться до Вассера, Степан Карпенко?
Старший майор стоял сзади, внимательно слушал, как Дорин ведет допрос.
– Та не знаю я. Он сам позвонит. На явку.
– Допустим. А как он выглядит? Возраст, рост, приметы.
– Ей-богу, не знаю. Мне сказали: жди, позвонит человек, назовет пароль. Поступаешь в его распоряжение. Прикажет: умри – значит, умри. И всё.
– А какой пароль?
– «Извиняюсь, товарищ Карпенко, мне ваш телефон дали в адресном столе. Вы случайно не сын Петра Семеныча Карпенки?»
– А отзыв есть?
– Да. Нужно сказать: «Нет, товарищ, моего батьку звали Петро Гаврилович». Тогда Вассер скажет, что делать.
– Еще что можешь сообщить про Вассера?
– Ничего. Чем хотите поклянусь.
Октябрьский тронул Егора за плечо: достаточно. Отвел в сторону, сказал:
– Молодцом, боксер. Подведем итоги. Операция «Подледный лов» прошла хлопотно, но успешно. Улов такой: завербован Лауниц, взят и обработан радист с рацией; главное же – имеем выход на некоего аппетитного Вассера, про которого мы пока ничего не знаем, но мечтаем познакомиться.
Глава пятая.
Файв о’клок у наркома
В ярком цвете неба, в особой прозрачности воздуха ощущалась свежая, набирающая силу весна. Солнечный свет лился сквозь высокие окна. Сидевшие за длинным столом нет-нет, да и поглядывали на эти золотые прямоугольники, где меж раздвинутых гардин виднелись крыши и над ними увенчанный звездой шпиль Спасской башни. Каждый, посмотревший в сторону окон, непременно щурился, и от этого в лице на миг появлялось что-то неуловимо детское, никак не сочетавшееся с общим обликом и атмосферой кабинета.