Кажется, Вассер намеревалась втащить его на кровать. Зашла сзади, подхватила взбунтовавшегося пленника под мышки. Он попытался дотянуться до ее лица, горла – куда получится.
Безуспешно.
Она отскочила, наставила на него пистолет:
– На кровать!
Пластырь болтался у краешка рта, наполовину отклеившийся, так что у Егора была возможность ответить:
– Хрен тебе! Так стреляй!
Глаза ее на мгновение сузились, и он был уверен, что сейчас грянет выстрел. Но женщина не выстрелила. Потерла скулу, на которой розовел след от удара, зло ощерилась и спрятала оружие.
– Догадался, ублюдок, – процедила она. – Тебе же хуже. Хотела по-быстрому, чик и готово. А за это, – она снова потрогала набухающий синяк, – я тебя поджарю, как цыпленка в духовке.
Когда она наклонилась, Егор попытался двинуть ей пыром в солнечное сплетение, но силы его были на исходе, удар получился вялый.
Вассер перехватила его руки, вцепилась в ремень и рывком подтащила Дорина к ножке кровати. Пристегнула на крайнюю дырку, вплотную к железному столбику. Потом взялась за ножной ремень, прикрепила его к стойке с противоположной стороны. Теперь Егор был совершенно беспомощен.
Он молча смотрел, как высокая, угловатая женская фигура мечется по комнате. Вытащила из сумки бутыль с желтой жидкостью. Чмокнула резиновая пробка, потянуло резким запахом. Дело пахнет керосином, пронеслось в голове у Дорина. Странное у него было ощущение. Будто он не участник происходящего, а наблюдатель.
Вассер вылила керосин на пол, бутылку отшвырнула. Та ударилась об стену, но не разбилась, укатилась в угол. Егор заинтересованно проводил грохочущий и посверкивающий предмет взглядом.
Снова посмотрел на Вассер – в самый раз, чтоб увидеть, как она зажигает спичку.
Огонек прочертил дугу, коснулся растекшейся на полу лужи, и лужа вспыхнула праздничным сине-желтым пламенем.
– Все равно тебе, паскуда, не жить. И делу вашему поганому, – сказал Егор в спину женщине, выбегающей за дверь.
Лязг железа, поворот ключа.
Дорин остался один в помещении, где с каждой секундой делалось всё светлее и жарче. Снизу повалили клубы едкого черного дыма – это занялся линолеум.
Сгореть заживо не успею – раньше задохнусь, подумал Егор. Дышать и сейчас уже было трудно.
Разорвать ремни невозможно, он уже пытался, причем был тогда гораздо сильнее, чем теперь. Перегрызть?
Кое-как, натянув ножной ремень до предела, достал до кожаной полосы зубами. Крепкая, зараза! Если бы жевать ее час или два, может, и удалось бы. Но времени у Егора была минута, много две.
Пылающий ручеек медленно полз в эту сторону. Воздух приходилось хватать ртом. Очень скоро кислорода в комнате вообще не останется.
Нужно отодрать ножку кровати от пола, вот что. Он рванул раз, другой, но шурупы держали намертво.
Зарычав от ярости. Дорин вцепился в ножку руками и затряс кровать, что было сил. Подается? Или показалось?
Шляпка одного шурупа на миллиметр вылезла из пола, и тут Егор впал в остервенение. Не замечая, что бьется о железную скобу затылком, не чувствуя боли в плече, он уперся руками в пол, спиной надавил на лежак.
Хруст, треск. Есть! Ножка отделилась от пола Высвободив руки, все еще сцепленные одна с другой, Дорин расстегнул ножной ремень.
В глазах всё плыло, по лицу лил пот, легкие обжигало жаром.
Поднялся, в два прыжка подлетел к двери. И только теперь понял, что всё было впустую. Замок закрыт, а дверь такая, что не вышибешь: во-первых, железная, а во-вторых, открывается внутрь, согласно ГОСТу.
В отчаянии он подергал ручку.
Согнулся в приступе мучительного кашля. Глаза слезились, рассмотреть что-либо сквозь подрагивающую пелену было трудно.
И все же самым уголком зрения он заметил в углу, по ту сторону пылающей лужи, черную дырку – ту самую, которую использовал по нужде.
Дорину сейчас было не до брезгливости. Он с разбега перемахнул через пламя и сунулся головой в отверстие. Известно: пролезет голова – протиснется и тело.
Голова-то вошла, но застряли плечи. Накачал Дорин мускулатуру на свою беду. Если б не долгая голодовка, превратившая крепкого парня в доходягу, нипочем бы не втиснулся. Но когда пламя лизнуло щиколотку, Егор взвыл от боли и так рванулся, что рухнул вниз, в вихре горящей трухи и пыли.
Падать было невысоко, метра полтора, не расшибешься. Шлепнулся в зловонную грязь, но чистоплюйничать было некогда – требовалось погасить тлеющую штанину.