Под ними распростерся весь Гонконг — блестящий подлинник, превосходящий все рекламные буклеты о нем. Тысячи, десятки тысяч разноцветных огней, некоторые неподвижны, некоторые в постоянном мерцающем движении, знаменитые небоскребы, уходящие в небо, словно искусственно заостренные скалы в сюрреалистическом пейзаже.
Взгляд Саймона метнулся туда, где должен был находиться офис «Дьюкэнон Юнг». Пять лет назад он мог бы разглядеть это здание, потому что в те времена его окна из тонированного бледно-зеленого стекла подсвечивались изнутри, делая его похожим на гигантский сверкающий изумруд. Но такая бьющая напоказ реклама стоила немалых денег, и Саймон расстался с ней без сожаления. Повернув голову, он увидел солидное здание Корпорации в викторианском стиле, его башни были освещены единственным прожектором. Саймон нахмурился. Он солгал своему отцу. Солгал по-крупному. Не первая ложь в его деловой практике, но он первый раз солгал своему собственному отцу.
Краем глаза он заметил какую-то движущуюся точку в воздухе. «Боинг» компании «Кэсэй-Пасифик» пролетел к западу от них, много ниже, чем смотровая площадка. В порывах ветра вой турбин звучал то громче, то тише, Саймон следил за бортовыми огнями, пока самолет не исчез за нагромождением скал Цим-Ша-Цуй. Через несколько мгновений он увидел уже другой самолет, на этот раз взлетевший. Какое-то время, когда ветер дул в его сторону, звук двигателя был совсем не слышен, и машина напоминала большую зловещую птицу, поднимавшуюся все выше, а затем свернувшую на север и растворившуюся во тьме.
Такое величие. Такая красота.
Ночь выдалась лунной и приятной. Воздух, казалось, застыл в неподвижности. Саймон вдыхал множество запахов: неприятные запахи многолюдного города, но к ним примешивались и тонкие ароматы Востока: апельсин, жасмин, даже аромат ладана, доносившийся откуда-то издалека. И запах, который существовал в его памяти вечно: благоухали деревья баухинии в цвету, источая аромат, присущий только Гонконгу.
— Несравненно, — выдохнул он.
Остальные его не слышали.
Каждый из них думал о своем, и Саймон точно знал, что, хотя они смотрели на ту же самую панораму, они видели разное и в мозгу каждого из них великолепие Гонконга окрашивалось множеством личных воспоминаний. Когда он повернулся к машине, остальные сразу же отправились за ним. Ленни поднялся по лестнице последним, и в слабо освещенном салоне Саймон обратил внимание на выражение грусти, непонятно почему застывшее на этом молодом, почти нетронутом жизнью лице.
— Дом, — сказал Саймон. Это могло быть и командой, и просто констатацией факта.
Когда они наконец вернулись домой, Люки обнаружили, что их хозяин вовсе не собирается отправляться в постель. Он велел им подождать в кухне, пока сам он принесет свой кейс из кабинета. А-Кам налила ему сока, но когда он вернулся, он отставил стакан в сторону и обратился к Люку Сен-Каю.
— Старина Люк, — начал он с серьезным видом, — я хотел, чтобы ты заверил мою подпись.
— Нет! — крикнула Джинни.
Он удивленно повернулся к жене.
— Что это значит?
Джинни пылала злостью. Ее удивило, что он еще спрашивает, что это значит.
— Это неправильно, — прошипела она. — Ты не смеешь впутывать их в это дело. — Она ударила ладонью по столу. — Не смеешь!
Саймон взял свой кейс и встал.
— Мы обсудим это, — сказал он спокойно. — Не здесь.
В холле он накинулся на нее, взбешенный до предела.
— Как ты осмелилась перечить мне в присутствии слуг?
Она скрестила руки на груди и опустила глаза с видом демонстративного высокомерия. Саймон взял ее за руку, но она вырвала ее. Внутренне она трепетала: она никогда не выступала против Саймона. Ее сердце бешено колотилось, глаза жгли слезы, но она не должна была, не могла отступить.
— Мне нужна подпись Люка, — резко сказал Саймон. — Сейчас наступил крайний срок принятия решения, Джинни. Я оттягивал, пока это было возможно, надеясь, что у отца хватит здравого смысла, но этого не случилось. Документы должны быть в Сингапуре у Тана завтра, или сделка сорвется.
— Хорошо. Тогда пусть она сорвется.
— Не смеши меня. Ты что, серьезно думаешь, что я проделал всю эту работу и теперь отступлю только потому, что некому заверить мою подпись?
— Ты должен был подумать об этом раньше.
Кто этот странный человек, подумала она? Что завладело им настолько, что он внезапно так переменился и стал вести себя, как все остальные «иностранные дьяволы»? Похоже, сегодня он позволил себе разделить трапезу с семьей Люков в качестве прелюдии к тому, чтобы поиграть с ними, как с марионетками. Это оскорбление, намеренное оскорбление…
— Хорошо, я должен был подумать об этом, но я не подумал, так что теперь?..
— Давай я подпишу. Не надо впутывать их в это дело.
— Нет.
— Почему нет?
— Потому что… — Саймон замолчал. Он готов был уже сказать: «Потому что ты моя жена, я люблю тебя, ты значишь для меня слишком много…». — Потому что по закону жена не может заверить подпись своего мужа.
— Я тебе не верю.
— Джинни!
Настала ее очередь помолчать. Не только Саймон сбивал ее с толку. Кто эта странная женщина, отбросившая китайские традиции и условности, которым насчитывается десять тысяч лет, и осмелившаяся противоречить своему мужу? Неужели она на самом деле сказала это? Сказала своему мужу в лицо, что он лжет? Переживет ли она этот позор? Да. Она сумеет это сделать. Она должна.
— Я… мне очень жаль. Я не должна была так говорить. Я уверена, что то, что ты сказал о законах, правда. Но я думаю, что тут есть и другая причина.
— Какая причина?
— Я думаю, что это опасно. Опасно быть как-то связанным с этим делом. Если это так, то ты делаешь большую ошибку. Ты слышал, что сказал твой отец? Тебя собираются пригласить в Группу связи. Ты не можешь допустить, чтобы твое имя оказалось замешанным в каком-нибудь скандале… И еще ты не хочешь вмешивать в это дело меня, потому что считаешь, что я нуждаюсь в защите. — Муж ничего не ответил, и она продолжала: — Но Люки тоже нуждаются в защите. Они бежали из Китая. У них нет тех гарантий, которые посчастливилось получить мне. Ты должен подумать о них. Ты должен…
— Ты ошибаешься, Джинни, — тихо сказал Саймон. — Я подумал о них. Здесь нет опасности. Вообще никакой опасности. Но я должен быть уверен в том, что моя подпись заверена. Мне нужно знать это, на случай, если дело дойдет до суда, чтобы я мог представить доказательства.
— Ну вот видишь! Суд, закон… Ты уже знаешь, что с этой сделкой ты наживешь себе неприятности.
— Джинни, будь разумной. Это крупнейшая сделка, которую я когда-либо предпринимал. Я не могу позволить себе рисковать даже такой мелочью, как заверка подписи. И я не буду рисковать.
— Ты не прав, Саймон. Ты не прав так сильно, как только может ошибаться человек. Когда-нибудь ты поймешь это, и ты пожалеешь об этом.
— Нет, не пожалею. Я пожалею только в том случае, если использую свидетеля, которому нельзя доверять или которого нельзя будет потом найти. Значит, это должен быть Люк. А сейчас я хочу, чтобы ты вернулась со мной на кухню и сказала им это.
— Я не хочу! — Но она начала чувствовать, что впадает в отчаяние.
— Ты сделаешь это! Ты сделаешь это для меня, или…
— Да? — Она почти выплюнула это слово. — Или ты сделаешь… что ты сделаешь, муж мой?!
Саймон не сказал ей ничего. Вместо этого он взял ее за плечи с такой силой, что она не могла сопротивляться, и развернул лицом к кухне. Только недопустимость появления перед слугами в слезах удержала ее от того, чтобы громко заплакать.
Саймон уселся на один из стульев, и Люки, подойдя к нему, стали рядом, пораженные невиданным, беспрецедентным спором между Юнгом и госпожой. Он открыл кейс и начал раскладывать на столе документы, сортируя их на две с виду одинаковые стопки. Некоторое время он смотрел на документы, еще раз убеждая себя, что сделал все правильно и ничего не перепутал.
Наконец он оторвал взор от бумаг и заметил во взгляде Люка неприкрытый страх.
Он начал терпеливо разъяснять: