— Жалко их?
— Да. Жалко. Привык за год.
Оля протянула руку, коснулась его щеки. Погладила осторожно, будто боялась спугнуть.
— Ты не полностью потерял человечность, — сказала она мягко. — Раз о собаках заботился. Значит, ещё не всё потеряно.
Он не ответил. Не знал, что сказать. Может, она права. Может, нет. Собаки — это другое. Они не судят, не требуют, не ждут ничего, кроме еды и защиты. С людьми сложнее.
— Пойдём погуляем, — предложила Оля вдруг. — Врачи разрешают мне выходить на час-два. Свежий воздух полезен. Покажешь мне Берлин?
— Я сам первый раз здесь.
— Тогда посмотрим вместе. Как туристы.
Он задумался. Гулять по городу, смотреть достопримечательности, вести себя нормально — всё это казалось нереальным, чужим. Но Оля смотрела с надеждой. Хотела хоть немного времени с ним, нормального, человеческого.
— Хорошо, — согласился он. — Пойдём.
Оделись тепло — на улице градусов десять, ветер пронизывающий. Оля надела пальто, шарф, шапку. Выглядела хрупкой, но глаза горели. Впервые за месяцы выходит из больницы просто так, не на процедуры.
Вышли из клиники, пошли наугад. Берлин встретил неприветливо — серое небо, мокрые тротуары, толпы равнодушных людей. Но Оля улыбалась, смотрела по сторонам с любопытством.
— Красивый город, — сказала она. — Чистый.
— Да. Чистый.
Они дошли до парка. Деревья голые, трава жухлая, лавочки мокрые. Но тихо, спокойно. Сели на лавочку, несмотря на сырость. Оля прижалась к нему, положила голову на плечо.
— Холодно, — сказала она.
Пьер обнял её, прижал ближе. Делился теплом. Она дышала ровно, глаза закрыты, лицо расслаблено. Впервые за год расслаблена полностью.
— Я скучала, — прошептала она. — Каждый день. Боялась, что не вернёшься. Что умрёшь там и я не узнаю. Просто однажды перестанут приходить деньги, и всё.
— Не умер. Вернулся.
— Я знаю. Спасибо.
Они сидели долго. Люди проходили мимо — парочки, старики с собаками, мамы с колясками. Никто не обращал внимания. Обычная пара на лавочке, обнимаются, греются.
Но Пьер чувствовал себя чужим. Все эти люди живут в другом мире. Безопасном, предсказуемом, скучном. Они не знают, что такое просыпаться с мыслью «доживу ли до вечера». Не знают запах гниющего мутанта, звук выстрела в упор, тяжесть тела, которое несёшь с поля боя.
Они другие. И он другой.
— О чём думаешь? — спросила Оля, не открывая глаз.
— Ни о чём.
— Врёшь. Лицо напряжённое.
— Думаю, что не умею так жить. Спокойно, без опасности. Организм не понимает. Ждёт подвоха постоянно.
— Привыкнешь. Дай время.
— Может быть.
Хотя он не верил. Год в Зоне изменил слишком сильно. Инстинкты перенастроились. Адреналин стал нормой. Без него пусто, скучно, мертво.
Но сейчас, сидя на лавочке с Олей, чувствовал что-то. Не любовь — она выгорела или никогда не существовала. Но привязанность. Ответственность. Долг, что ли.
Он вернулся ради неё. Попытается остаться ради неё. Хотя бы попытается.
— Пойдём дальше, — предложила Оля, поднимаясь. — Замёрзла сидеть. Подвигаемся.
Пошли по парку, держась за руки. Она рассказывала о лечении — врачи, процедуры, побочные эффекты. Тошнота, слабость, выпадение волос. Страх каждый раз перед анализами — вдруг рак вернулся. Но не вернулся. Ремиссия держится.
Пьер слушал молча, кивал. Его история была другой — выстрелы, трупы, радиация. Но рассказывать не хотел. Зачем? Она и так понимает, что было тяжело. Детали не важны.
Они дошли до кафе — маленького, уютного, с витриной полной пирожных. Оля остановилась, посмотрела с тоской.
— Пойдём зайдём? Хочу нормального кофе. И пирожное. Сто лет не ела сладкого.
— Пойдём.
Зашли. Тепло, пахнет выпечкой и корицей. Несколько столиков, тихая музыка, бариста за стойкой улыбается.
Сели у окна. Заказали два капучино и эклер для Оли. Официантка принесла быстро, ушла.
Оля откусила пирожное, закрыла глаза от удовольствия.
— Боже, как вкусно. Забыла уже вкус нормальной еды. В больнице всё пресное, диетическое.
Пьер пил кофе, смотрел на неё. Она ожила — щёки порозовели, глаза блестят, улыбается искренне. Год назад умирала. Сейчас живёт. Его работа. Его деньги. Его убийства сделали это возможным.
Странная мысль. Кого-то убил — кто-то выжил. Баланс? Справедливость? Хрен знает.
— Ты совсем не ешь, — заметила Оля. — Не голоден?
— Не особо.
— Хоть кофе допей. Хороший же.
Допил послушно. Действительно хороший. Лучше, чем в Зоне. Там кофе был растворимым, горьким, мерзким.
Оля доела эклер, облизала пальцы, вытерла салфеткой.