Пьер не знал о беременности. Она скрывала до последнего — носила свободную одежду, избегала объятий, отказывалась от близости под предлогом усталости. Он не настаивал. Видел, что ей тяжело, не давил.
Когда схватки начались, сказала, что едет на плановую проверку в клинику. Уехала на такси, родила в больнице, где лечилась от рака. Врачи знали её, помогли. Ребёнка оставила там, в детском отделении. Няня присматривает. Оплатила на месяц вперёд.
Вернулась в квартиру через три дня. Пьер спросил, как проверка. Она ответила — всё хорошо, ремиссия держится. Он поверил. Или сделал вид, что поверил.
С тех пор мучилась. Каждый день навещала сына в клинике, кормила, качала, плакала. Каждый вечер возвращалась к Пьеру, улыбалась, готовила ужин, ложилась рядом.
И понимала — так дальше нельзя. Пьер разрывается. Она разрывается. Ребёнок растёт без отца. Всё неправильно.
Решение пришло вчера ночью, после их близости. Когда он заснул, обнимая её, а она лежала с открытыми глазами и думала.
Надо уйти. Забрать сына. Освободить Пьера. Дать ему жить так, как может.
Оля умылась холодной водой. Вытерла лицо. Оделась тихо — джинсы, свитер, куртка. Собрала вещи в сумку — одежду, документы, немного денег. Косметику из ванной, книги с полки. Двигалась бесшумно, каждый шаг продуман.
Призрак. Она была призраком, покидающим дом.
Зашла в спальню последний раз. Пьер спал всё так же — на спине, руки вдоль тела. Грудь поднималась ровно. Шрамы на торсе — десятки шрамов. История боли, написанная на коже.
Она подошла, наклонилась, поцеловала его в лоб. Беззвучно, легко. Он не проснулся.
— Прости, — прошептала она неслышно. — Я не могу быть твоей обузой. Не могу держать тебя здесь, в мире, который тебя убивает. Ты спас меня. Теперь я спасаю тебя. Отпускаю. И сына нашего забираю с собой. Он не узнает отца. Но будет жить. Мы оба будем жить. Благодаря тебе.
Выпрямилась. Слёзы потекли сами — горячие, тяжёлые. Оля вытерла их ладонью, но новые шли следом. Плакала беззвучно, плечи дрожали.
— Мы справимся, — прошептала она. — Обещаю. Я сильная. Ты научил меня быть сильной.
Развернулась, вышла из спальни. Закрыла дверь за собой тихо, осторожно.
Прошла на кухню. Села за стол. Достала листок бумаги, ручку. Долго смотрела на пустой лист. Что написать? Как объяснить?
Слов не было. Все слова казались ложными, неправильными, недостаточными.
Написала два слова. Единственные правдивые. Перечеркнула, скомкала, взяла новый лист, написала снова…
Прости.
Больше ничего. Всё остальное он поймёт сам. Или не поймёт. Но это неважно. О ребёнке не написала. Зачем? Это привяжет его, заставит чувствовать вину, обязанность. Пусть думает, что она просто ушла. Освободила его полностью.
Оля положила записку на стол. Придавила солонкой, чтобы не улетела.
Взяла сумку, пошла к двери. Обернулась последний раз. Квартира тихая, пустая, чужая уже. Не было здесь дома. Никогда и не было. Просто иллюзия, попытка, самообман.
Открыла дверь бесшумно. Вышла. Закрыла за собой. Ключи бросила в щель под дверью — пусть остаются.
Спустилась по лестнице тихо, призраком. Вышла на улицу. Рассвет занимался — небо серое, воздух холодный. Дождь кончился, лужи блестели.
Оля поймала такси. Назвала адрес клиники. Водитель молчал всю дорогу — видел, что пассажирка плачет, не лез с разговорами.
Клиника встретила знакомым запахом антисептика и тишиной. Раннее утро, коридоры пустые, только дежурные медсестры на постах.
Оля поднялась на четвёртый этаж, в детское отделение. Зашла в комнату, где жил её сын. Няня сидела в кресле, дремала. Услышала шаги, открыла глаза.
— Ольга? Так рано?
— Забираю его. Сегодня. Сейчас.
Няня кивнула, не удивилась. Видела по лицу — решение окончательное.
— Документы готовы?
— Готовы.
— Тогда подпишите здесь. И здесь.
Оля подписала бумаги. Няня принесла сына — спелёнатый, сонный, тёплый. Положила на руки.
— Здоров, хорошо ест, не капризничает. Спокойный мальчик. Как папа, наверное.
Оля прижала сына к груди, поцеловала в макушку. Пахнет молоком и детским кремом. Живой. Её. Их.
— Спасибо, — сказала она няне. — За всё.
— Не за что. Удачи вам. Растите здорового.
Оля вышла из комнаты. Спустилась по лестнице — лифтом нельзя, ребёнка укачает. Дошла до холла первого этажа.
У выхода стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в строгом костюме-тройке тёмно-синего цвета. Волосы светлые, почти белые, коротко стриженые. Глаза голубые, холодные. Лицо жёсткое, волевое. Военная выправка.