Пьер закрыл глаза. Чувствовал как тело работает. Раны горели, но не болели. Пульсировали, заживали, срастались. Кости твердели. Мясо восстанавливалось. Быстро, неестественно быстро.
Сыворотка работала. Он живой благодаря химии, артефактам, Лебедеву. Не судьба спасла. Наука спасла.
Но седьмой патрон всё ещё ждал. В нагане на спине, в шкафу у кровати. Нетронутый. Неизрасходованный.
Смерть отложена. Опять. Волк выжил благодаря учёному, играющему в бога. Стая снова мертва. Волк один. Но почему-то живой.
Пока.
Легионер открыл глаза. За окном ночь, тьма, тишина. Зона спала. Лаборатория под землёй работала. Сыворотки синтезировались. Военные ждали результатов. Лебедев играл в бога.
А Дюбуа был первым успешным испытуемым. Невольным, но успешным.
Цена выживания — быть подопытным. Как всегда. Солдаты всегда подопытные. Для генералов, учёных, политиков.
Он закрыл глаза снова. Тело тяжёлое, сон близко. Сыворотка работала. Организм восстанавливался. Через две недели будет здоров.
Потом контракт кончится. Восемь дней прошло с ранения. Два дня осталось. Продлевать? Или уезжать?
Вопрос без ответа. Пока.
Двенадцатый день после операции Дюбуа вышел из медпункта. Вечер, сумерки, ноябрь. Холодно, ветер резкий, небо чёрное. Плечо болело тупо, но терпимо. Кисть в бинтах, пальцы срослись, шевелились. Врач удивлялся — три пальца почти оторваны, а через двенадцать дней работают. Чудо, говорил. Не чудо. Сыворотка.
Легионер шёл медленно, держал правую руку на перевязи. Рёбра срослись за неделю, как Лебедев говорил. Лёгкое восстановилось за пять дней. Плечо почти зажило, кость срослась, мясо нарастало. Быстро, неестественно быстро. Но больно. Тело горело изнутри, регенерация жгла клетки, кости ныли.
Головные боли были. Каждый день, особенно вечером. Острые, пульсирующие, за глазами. Проходили через час, но возвращались. Лебедев предупреждал. Побочка. Пройдёт через две недели.
Галлюцинации тоже были. По ночам, когда засыпал. Видел зверя, огромного, клыки в крови. Видел Рашида без головы, Гришу раздавленного, Костю кашляющего кровью. Видел Гарсию из Тессалита, истекающего от пули в пах. Андрея под бетонной плитой. Всех мёртвых. Сразу, одновременно, толпой. Просыпался в поту, кричал иногда. Соловьёв говорил — посттравматический синдром, нормально для таких ранений. Не говорил про сыворотку. Не знал. Только Лебедев знал.
Наёмник дошёл до края плаца, остановился у забора. Достал сигареты левой рукой, закурил. Правой пока не мог. Пальцы слабые, дрожали. Но двигались. Через неделю врач обещал снять бинты полностью. Ещё через неделю можно будет держать оружие.
Затянулся. Дым горький, въедался в лёгкие. Хорошо. Живой. Выдохнул медленно, смотрел на ночную Зону за забором. Темнота сплошная, только звёзды сверху. Тихо. Ветер гнал облака, лес шумел вдали.
Двенадцать дней прошло. Шестеро похоронены. Левченко речь говорил на похоронах, Пьер не был — лежал в медпункте. Сказали, полковник назвал всех героями. Костя, Гриша, Саша, Женя, Витя, Рашид. Кресты на могилах, флаги, почести. Дюбуа единственный выживший. Опять.
Записали его героем тоже. Убил зверя, спас базу от нападения, жертвовал собой. Враньё. Зверь вышел на них случайно. Никакой базы он не спасал. Просто воевал, чтобы выжить. Граната в пасть — не героизм, отчаяние. Последний шанс.
Но записали героем. Наградят, наверное. Медаль, грамота, премия. Как в легионе после Тессалита. Формальности. Мёртвым героям не помогут.
Шаги за спиной. Легионер не обернулся. Узнал походку. Лебедев подошёл, встал рядом. Достал сигареты, закурил. Молчал. Смотрел на ночь.
Стояли так минуты три. Курили, молчали. Ветер дул, холодный, свежий. Забор скрипел. Прожекторы на вышках вертелись медленно, лучи резали тьму.
Лебедев затянулся, выдохнул.
— Как себя чувствуешь?
— Лучше.
— Боли?
— Есть. Голова по вечерам. Кости ноют.
— Пройдёт. Ещё три дня, максимум четыре. Организм адаптируется, сыворотка выведется полностью. Останешься собой.
Пьер затянулся, посмотрел на профессора.
— Собой. Тем же самым?
Лебедев усмехнулся.
— Философский вопрос. Что значит «тем же самым»?
— Не знаю. Ты учёный, ты скажи.
Профессор затушил сигарету о забор, закурил новую.
— Слышал про корабль Тесея?
— Нет.
— Древнегреческий парадокс. Корабль Тесея плавал годами. Доски гнили, их меняли на новые. Паруса рвались, меняли. Канаты изнашивались, меняли. Через тридцать лет в корабле не осталось ни одной оригинальной детали. Всё заменено. Вопрос: это тот же корабль или другой?