Пьер опустил винтовку, сделал шаг вперёд. Лукас дёрнулся.
— Стой. Не подходи.
— Они не нападут.
— Откуда знаешь?
— Знаю.
Легионер сделал ещё шаг. Собаки дёрнулись, но не убежали. Первая встала, подошла совсем близко, метр остался. Принюхалась, скулила. Наёмник присел на корточки, протянул руку, ладонь вниз. Собака потянулась, ткнулась мордой в пальцы. Облизнула. Язык тёплый, мокрый. Хвост молотил как пропеллер.
Дюбуа осторожно погладил по голове. Шерсть жёсткая, грязная, но собака прижалась, скулила ещё громче, почти пела. Легла, перевернулась на спину, лапы задрала. Хотела, чтобы живот почесали.
Он почесал. Собака извивалась, лизала воздух, хвост хлестал по земле. Остальные псы подползли ближе, окружили. Все скулили, все тыкались мордами, все виляли хвостами. Одна положила морду на колено легионера, смотрела пустыми глазницами, скулила жалобно.
— Охренеть, — сказал Марко. — Они ручные.
— Не ручные, — поправил Рафаэль. — Просто одичавшие псы. Были домашними, потом хозяева сдохли или ушли. Они остались, мутировали, но инстинкт помнят. Человек — друг. Человек кормит, гладит.
— Тридцать лет без людей, а они помнят?
— Инстинкт не забывается. Передаётся потомству. Эти, может, в пятом поколении от домашних. Но память осталась.
Третья собака подползла совсем близко, легла у ног Дюбуа, положила голову на сапог. Скулила тихо, дышала часто. Он погладил её по спине, почесал за ухом. Собака закрыла пасть, расслабилась, будто уснула.
Педро присел рядом, протянул руку. Другая собака ткнулась мордой, облизнула пальцы. Он засмеялся.
— Бля, это пиздец какой-то. В Зоне, посреди мёртвого города, собаки как щенки себя ведут.
— Может, они голодные? — предположил Диего. — Ласку за еду меняют?
— Может.
Лукас стоял, смотрел, не опускал автомат. Недоверчиво, осторожно. Рафаэль подошёл ближе, присел, протянул руку. Собака подползла, ткнулась, облизнула. Он погладил, почесал за ухом.
— Странно всё это, — сказал он. — Зона не любит дружелюбие. Тут всё или убивает, или убегает. А эти… играют.
— Может, аномалия какая? — спросил Марко. — Которая мозги меняет? Как тем свободовцам?
— Свободовцы агрессивные были. Эти наоборот.
— Тогда что?
Никто не ответил. Собаки лежали, скулили, виляли хвостами. Одна встала, подошла к Марко, ткнулась мордой в колено. Он замер, потом осторожно погладил. Собака прижалась, легла у ног, положила морду на его ботинок.
— Охуеть, — выдохнул он.
Дюбуа встал, отряхнул штаны. Собаки поднялись следом, окружили, скулили, тыкались мордами. Хвосты молотили. Легионер прошёл вперёд — стая последовала. Как будто он вожак.
Лукас нахмурился.
— Они за нами идут?
— Похоже.
— Нам это не нужно. Отвяжутся?
Пьер обернулся, посмотрел на собак. Те стояли, смотрели пустыми глазницами, виляли хвостами, ждали. Одна скулила жалобно, просительно.
— Не знаю, — сказал он. — Может, да. Может, нет.
— Попробуй прогнать.
Легионер топнул ногой, махнул рукой.
— Пошли отсюда. Уходите.
Собаки дёрнулись, попятились. Но не убежали. Стояли, скулили, хвосты поджали. Одна легла, скулила громче, жалобно. Как брошенный щенок.
— Они не уйдут, — сказал Рафаэль. — Привязались.
— Блядь, — выдохнул Лукас. — Ладно. Пусть идут. Но если начнут мешать — отстреливаем. Ясно?
— Ясно.
Группа двинулась дальше. Собаки последовали, метрах в пяти позади. Шли тихо, только когти скребли по асфальту. Не лаяли, не скулили, просто шли. Как свора, идущая за вожаком.
Марко оглянулся, усмехнулся.
— Теперь нас шестеро плюс десять псов. Если нарвёмся на засаду, хоть мясные щиты будут.
— Заткнись, — бросил Диего. — Не каркай.
Они шли дальше. Город молчал. Дозиметр стрекотал — четыреста пятьдесят. Фон рос. Впереди центральная площадь, за ней здание администрации. Под ним бункер. Цель.
Собаки шли следом. Слепые, преданные, бесполезные. Но живые. В мёртвом городе это было странно. Почти невозможно.
Дюбуа не оборачивался. Но чувствовал — они рядом. Дышат, скребут когтями, идут. Как товарищи, которых не бросают.
Странно. В Зоне всё было странно. Но это — особенно.
Легионер шёл вперёд. Собаки следовали. Город молчал. Тишина давила.
Впереди площадь. Впереди бункер. Впереди ответы.
Или смерть. Как обычно.
Центральная площадь встретила пустотой. Широкая, метров сто на сто, асфальт потрескался, трава пробивалась сквозь щели. Посередине постамент — пустой, памятник давно сняли или украли. Остался только бетонный куб с ржавой арматурой. По периметру здания — магазины, кинотеатр, почта. Все мёртвые, окна выбиты, двери сорваны.