Дверь на палубу скрипнула. Вышел Дэнни. Без бронежилета, в форменной футболке, рукава закатаны, на запястье след от ремня часов. Лицо у него было не столько усталым, сколько перетянутым — как трос, который держит больше груза, чем должен.
Он остановился на секунду, оглядел их, потом подошёл ближе.
— Вы тут клуб «анонимных инструментов корпорации» устроили? — спросил он, пытаясь пошутить, но голос прозвучал сухо.
— Вступительный взнос — одна нервная система, — сказал Рено. — У тебя уже внесена.
Дэнни встал с другой стороны от Пьера, тоже облокотился о леер.
— Хотел спросить, — сказал он после короткой паузы, — я там внизу очень красиво себе подписал приговор?
— Это ты сейчас про что? — изобразил удивление Рено. — Про то, что у тебя ещё остались мысли? Да, корпорации такое не любят.
— Про то, что я сказал, — уточнил Дэнни. — В лицо людям, которые решают, кому жить, а кому работать до смерти.
— Если бы они увольняли всех, кто иногда думает, — сказал Пьер, — им бы некому было нажимать на кнопки. Не переживай. Максимум прилепят к твоему имени пометку: «склонен к моральным рассуждениям». Будут чаще ставить тебя на передовую, чтобы эта склонность быстрее выжигалась.
— Оптимистично, — скривился Дэнни.
Рено стряхнул пепел за борт.
— Слушай, лейтенант, — сказал он. — Ты, конечно, красавчик. Сказал всё прямо, без соплей. Но не строй иллюзий. Им не нужен ты как личность. Им нужен набор навыков с количеством часов налёта. Пока ты работаешь — тебя терпят. Как только сорвёшься — перепишут контракт на того, кто помоложе и поглупее.
— Я в курсе, — отозвался Дэнни. — Просто… если уже быть гайкой, хочется хотя бы знать, где тебя закручивают.
Он посмотрел на море. Волна ломалась о борт, вода уходила в сторону, оставляя белые полосы.
— Тебя это реально не гложет? — вдруг спросил он, повернувшись к Пьеру. — То, что мы тогда сделали с деревней. То, что сегодня сделали с лодками. То, что будем делать дальше.
Пьер допал сигарету почти до фильтра, бросил окурок за борт. Пламя мелькнуло и тут же погасло.
— Гложет, — сказал он спокойно. — Просто я не даю этому гноиться.
— Это как? — не понял Дэнни.
— Очень просто, — вмешался Рено. — У него в голове книжка. Слева — «что пришлось сделать», справа — «что делать не пришлось». Счёт идёт по страницам. Пока в правой колонке больше, чем в левой, он считает, что ещё не совсем скатился.
— Почти так, — согласился Пьер. — Только у меня там не книжка. Просто список. Люди, которых я убил, и люди, которых мог, но не стал. Сегодня там плюс сколько-то в обоих столбцах.
Он чуть пожал плечами. — Жить с этим легко не становится, но хотя бы можно не врать себе, что ты «герой».
— То есть ты реально ведёшь счёт? — тихо спросил Дэнни. — Не в рапортах, а в голове.
— Да, — ответил Пьер. — Это единственное, что я контролирую полностью. Не приказы, не цели, не задачи. Только свой спусковой крючок.
Ветер дёрнул футболку у него на груди, прижал к коже. Солнце било в глаза, приходилось чуть щуриться.
— А если однажды левая колонка станет длиннее? — не отставал Дэнни. — Что тогда?
— Тогда, — сказал Пьер, — я постараюсь оказаться там, где мне перестанут платит за стрельбу. Или перестану просыпаться. Обычно второе успевает раньше.
Рено коротко фыркнул:
— Мне нравится твой реализм.
— Реализм — это то, что нам оставили вместо веры, — заметил Карим, который незаметно вышел на палубу и теперь прислонился к косяку двери, скрестив руки. — Я вас слушаю и думаю, что вы говорите очень правильные вещи. Только забываете одну мелочь.
— Какую? — повернулся к нему Дэнни.
— Вы не единственные, у кого есть свои «две колонки», — сказал Карим. — У тех на берегу они тоже есть. Только у них она называется по-другому. «Кровь семьи» и «кровь врагов». И если вы продолжите весело жечь их склады, они будут с таким же умным видом рассуждать, сколько раз выстрелили, а сколько раз не стали. Просто на другом языке.
— А твоя колонка как называется? — спросил Пьер.
Карим чуть усмехнулся:
— У меня всё проще. «Работа» и «глупость». Сегодня выстрелить было работой. Добить тех на лодке — было бы глупостью. Потому что завтра с ними можно будет ещё поговорить. Или использовать как пример. Или как аргумент в споре. Мёртвые — это всегда тупик. Живые — иногда ресурс.
— Красиво сказал, — оценил Рено. — Мне всегда нравилось, как ты превращаешь совесть в экономический термин.
— Я просто переводчик, — развёл руками Карим. — Я перевожу с языка крови на язык цифр. Чтобы такие, как те трое на экране, могли это понять.