Рено посмотрел на него.
— У тебя вообще хоть какая-то мораль есть?
— Конечно есть, — ответил Трэвис весело, широко улыбаясь. — Не убивай своих. Не предавай команду. Плати долги. Всё остальное — дрочево для интеллектуалов.
Джейк хихикнул.
— Ты хотя бы честный ублюдок. А Дэнни пытается себе доказать, что он герой из комиксов.
— Я не герой, — отрезал Дэнни, и голос дрожал от злости. — Я профессионал, который понимает контекст своей работы. В отличие от вас, дебилов.
— О, потекли слюни, — хмыкнул Трэвис. — Обиделся.
Пьер допил воду, поставил флягу на стол. Все посмотрели на него. Он молчал весь разговор. Редко говорит, но когда говорит — слушают.
— Контекст простой, — сказал он ровно, без эмоций. — Для тех, кто наверху, мы расходники. Цифры в таблице. На графиках и картах наших имён нет. Есть стоимость контракта, страховка, компенсация в случае смерти. Вот и весь контекст. Мы здесь не ради морали и не ради справедливости. Мы здесь, потому что чьи-то деньги и чьи-то интересы требуют, чтобы суда шли безопасно. Всё остальное — красивые слова для отчётов.
Тишина. Тяжёлая. Дэнни хотел что-то сказать, открыл рот, но промолчал. Сжал кулаки.
— Но это не значит, — продолжил Пьер, — что работа плохая или хорошая. Она просто есть. Мы согласились. Сами. Никто не заставлял. Мы знали, на что шли. И если завтра пираты нападут, я буду их убивать. Не потому что они плохие. Не потому что я хороший. А потому что это работа. И потому что если я не убью их первым, они убьют меня. Вот и вся мораль.
Рено кивнул медленно.
— Вот именно. Без соплей и без иллюзий.
Трэвис усмехнулся, салютовал Пьеру невидимым стаканом.
— Мне нравится, как ты мыслишь, француз. Чисто. По делу.
Михаэль, который молчал всё это время, вдруг сказал тихо, но все услышали:
— Проблема не в морали. Проблема в том, что война никогда не кончается. Ты думаешь: закончу контракт, вернусь домой, начну жить нормально. Найду работу, заведу семью, буду спать спокойно. Но не можешь. Потому что война не там. — Он постучал пальцем по столу. — Она здесь. — Постучал по виску. — Внутри. Она не отпускает. Никогда.
Все посмотрели на него. Михаэль говорил редко, но когда говорил — бил в точку.
— Ты про себя? — спросил Джейк осторожно, тише обычного.
— Про всех нас, — ответил немец. — Мы здесь, потому что не можем жить по-другому. Там, — он кивнул в сторону окна, в темноту, — мирный мир. Но он для нас чужой. Война — это дом. Единственный дом, который у нас остался.
Тишина затянулась. Тяжёлая, давящая. Потому что правда. Все это знали, но никто не говорил вслух. А Михаэль сказал.
Карим отпил чай, посмотрел в окно на чёрную воду.
— На берегу люди видят суда и думают: вот они, богатые корабли, а мы голодаем. Они видят нас и думают: вот они, наёмники, псы, защищают чужие деньги, чужие интересы. Они не понимают, что мы такие же бедные, как они. Просто с автоматами в руках.
Джейк хмыкнул.
— Глубоко. Но грустно, как похороны.
— Жизнь грустная, — сказал Карим просто, пожал плечами.
Трэвис затушил сигарету о край стола, встал, потянулся.
— Ладно, мужики, философский клуб закрыт. Я спать. Завтра снова смена, снова радар будет пищать, снова Ричард будет орать про контакты и скифы.
— И снова окажется, что это рыбаки с тунцом, — добавил Джейк.
— Пока окажется, — сказал Рено мрачно. — Но один раз не окажется. И тогда будет жарко по-настоящему.
Трэвис усмехнулся, развёл руками.
— Тогда будет весело. Спокойной ночи, девочки. Не описайтесь во сне.
Он ушёл, хлопнув дверью. Джейк потянулся, зевнул широко.
— Я тоже пойду. Устал как собака.
Дэнни встал резко, схватил телефон.
— Я на мостик. Проверю график смен на завтра.
Он вышел, не попрощавшись, не глядя ни на кого. Обиделся. Плевать.
Остались Пьер, Рено, Михаэль и Карим. Сидели молча. Столовая пустая, только гудел холодильник в углу. Лампы мигали иногда. Судно качало, металл скрипел.
— Он прав, — сказал Рено вдруг, глядя в стену. — Михаэль. Война внутри. Она не отпускает. Никогда.
Пьер кивнул. Знал. Легион научил. Зона закрепила. Берлин показал окончательно. Мирный мир — яд. Он не для таких, как они. Волки не живут в загонах.
Карим допил чай, встал, поставил чашку в раковину.
— Спокойной ночи, господа. Завтра снова будем смотреть на рыбаков и думать, что это пираты. И так каждый день, пока не окажется, что это не рыбаки.