— Я ушёл, потому что однажды понял, что мне нравится нажимать на спуск слишком сильно, — спокойно ответил Михаэль. — Для госслужбы это плохой знак.
Он бросил окурок за борт, достал новую сигарету, щёлкнул зажигалкой, закрыл огонь ладонью от ветра.
— И потому что там, как ни странно, ещё кто-то верит в слова типа «закон», «право», «ответственность». А я в тот момент уже не верил ни во что. Здесь проще. Здесь сразу говорят, что всё ради денег.
— Не всем, — заметил Шрам. — Дэнни, например, до сих пор верит, что он тут за цивилизацию.
— Дэнни себе нужен, — сказал Михаэль. — Ему нужны слова, иначе он начнёт стрелять себе в голову, а не по целям. Ты же видел его глаза после сегодняшнего?
Пьер кивнул. Видел. В этих глазах сейчас жила попытка натянуть старую карту морали на местность, которая под неё вообще не подходила.
— Ты ему скажешь про таблицы? — спросил немец.
— Нет, — сказал Шрам. — Зачем? Пусть держится за своё. Ему так легче.
Он усмехнулся сам себе.
— Да и я не уверен, что хочу видеть, как он после этого треснет.
Михаэль молчал, глядя вперёд. Ветер шевелил края его футболки, сигарета светилась коротким красным огоньком.
— Ты-то как? — спросил он наконец. — После всего этого цирка с графиками.
Пьер подумал. Внутри не было ни истерики, ни внезапного прозрения. Только тяжёлое, вязкое понимание того, что он и так давно знал, просто теперь увидел это аккуратно напечатанным на фирменном бланке.
— Как и был, — ответил он. — Только лишний раз убедился, что наверху никто не собирается выигрывать эту войну. Им она нужна вечной. На нужном уровне громкости.
— Значит, мы тоже вечные, — сказал Михаэль. — Пока не кончимся.
— Мы — нет, — возразил Пьер. — Мы сменяемые. Вечен процесс.
Они снова замолчали. Где-то впереди, на горизонте, огни другого судна медленно смещались относительно их борта. Навигационные огни мигали равнодушно и спокойно, как будто ничего в мире, кроме курса и скорости, не существовало.
— Ты когда-нибудь думал валить? — спросил вдруг немец. — Совсем. Не на другой контракт, не в другую фирму. Просто… уйти. Сойти с этой карусели.
Пьер усмехнулся.
— Куда? — спросил он. — В Берлин? В сраные склады? В бармены?
Он покачал головой.
— Все мои нормальные навыки лежат в рюкзаке. Остальное давно заржавело.
— Можно учиться чему-то ещё, — упрямо сказал Михаэль, но в голосе уверенности не было. — Я иногда думаю: открыть маленький бар где-нибудь у моря. Без войны. Только музыка, дешёвый ром и глупые туристы.
— А потом в этот бар зайдут те же люди с квадратными папками и предложат контракт на охрану порта, — сказал Пьер. — И ты опять окажешься в графике. Только под другим названием.
Михаэль хмыкнул.
— Ты неприятный человек, Шрам, — сказал он. — С тобой трудно мечтать.
— Мечты — это к Дэнни, — ответил Пьер. — У нас с тобой другая специальность.
Ветер чуть усилился, по палубе пробежала прохлада. Менялся какой-то режим работы двигателей, корабль чуть-чуть дрогнул, словно встряхнулся.
— Знаешь, что самое забавное? — сказал Шрам после паузы. — Я всё это понимаю. Понимаю, как мы тут вписаны, кто на нас зарабатывает, кто нами торгует. И при этом…
Он замолчал, подбирая слова.
— При этом завтра я всё равно пойду на пост, — закончил за него Михаэль. — Встану за свой ствол, проверю магазины, отработаю смену. Потому что это то, что мы умеем.
— Угу, — подтвердил Пьер. — И потому что, когда начнётся очередной «инцидент», я всё равно буду смотреть в прицел и выбирать, кого первым положить, чтобы наши остались живы. Не ради их графиков. Ради этих конкретных идиотов, которые со мной рядом.
Михаэль повернул голову, посмотрел на него в полутьме.
— Вот это и есть разница, — сказал он. — Они там наверху считают, что мы работаем на них. А по факту мы работаем друг на друга. Всё остальное — фон.
Шрам пожал плечами.
— Может быть, — согласился он. — Но фон иногда убивает не хуже прицельного.
— Это да, — вздохнул немец.
Он докурил, бросил окурок за борт. Тот описал короткую дугу и исчез в темноте. Море тут же всё проглотило.
— Ладно, — сказал Михаэль. — Я спать. Если ещё раз начну думать слишком много, придётся опять записываться к психологу. А это хуже любой перестрелки.
Он оттолкнулся от поручня, кивнул Пьеру едва заметно и пошёл к люку, растворяясь в полосах слабого света от дверей.
Шрам остался один. Море шумело, как и прежде. Чужие огни мигали, как и прежде. Ничего не изменилось, кроме того, что внутри него ещё одна иллюзия умерла окончательно. Но на место иллюзии не пришла пустота. Пришла простая, упрямая мысль: пока он здесь, он отвечает не за страховки и не за премии. Он отвечает за то, чтобы те, кто рядом, вернулись на этот же борт живыми. Насколько это вообще возможно в таком цирке.