— Опять курить? — спросил он, когда увидел Пьера.
— Тебе жалко? — отозвался тот.
— Если бы было жалко, я бы работал в другом месте, — буркнул охранник и махнул рукой в сторону лестничной площадки. — Только не высовывайся в окно, камеры всё равно видят.
В курилке уже кто-то был. В узком прямоугольнике пространства между лестницами, где уткнувшееся в решётку окно открывало вид на тёмный порт, стояли двое: Ричард и Хортон. Они расположились у стены, подальше от окна, чтобы не было видно дыма. Оба без пиджаков, рукава рубашек закатаны до локтей, обнажая сильные запястья. В руках у каждого по сигарете, зажатой между пальцами, словно это была их последняя надежда на спасение от удушающей жары и напряжения дня.
Запах в комнате был густым и многослойным: резкий аромат табака, смешанный с едкой хлоркой, которая, казалось, пропитала всё вокруг. Где-то вдалеке, возможно, в коридоре, угадывался слабый запах дешёвого освежителя воздуха, которым пытались перебить более резкие запахи. Но это было тщетно. Освежитель не мог справиться с этой смесью, и каждый вдох наполнял лёгкие не только дымом, но и воспоминаниями о прошлом.
Ричард и Хортон молчали. Они стояли рядом, но каждый был погружён в свои мысли. Возможно, они обсуждали планы на вечер или пытались найти выход из сложной ситуации. А может быть, просто наслаждались тишиной, нарушаемой только тихим шелестом листвы за окном и редкими звуками шагов в коридоре.
— Не мешаю? — спросил Пьер, входя.
— Ты здесь как раз тот, из-за кого всё это, — заметил Ричард спокойно. — Так что, думаю, имеешь право.
— Ещё скажи спасибо, — добавил Хортон. — Без тебя у нас не было бы такого насыщенного рабочего дня.
Голос у него был хриплым, словно наждак, и в нём чувствовалась усталость, будто он долго кричал или шептал, не находя покоя. Обычно он говорил аккуратно, словно вытачивал каждое слово, выверяя их, как ювелир, работающий с драгоценным камнем. Но сейчас его речь была полна раздражённой иронии, как будто он намеренно пытался задеть собеседника, но в то же время сам не мог скрыть внутреннего напряжения.
— Рад, что доставил удовольствие, — ответил Пьер, закуривая.
Они молча стояли у окна, погружённые в свои мысли. За стеклом виднелись огни причалов, которые, словно яркие точки, мерцали в ночи. Маячки на мачтах кораблей мигали в такт морскому ритму, создавая иллюзию движения даже в неподвижности. Вдали, у самого горизонта, тянулась тонкая полоска дыма, напоминающая о недавнем происшествии. Этот след, невысокий, но упрямый, казался символом их сегодняшних тревог и сомнений. В воздухе витала атмосфера ожидания, и каждый из них знал, что это затишье перед бурей.
— Сверху шевелятся? — спросил Шрам, не глядя на них.
— Сверху всегда шевелятся, когда пахнет жареным, — ответил Ричард. — У них там сейчас несколько параллельных совещаний. Юристы, PR, страховые, клиенты. Каждый рисует свою схему, как выйти из этого с минимальными потерями для себя.
— Для нас тоже рисуют? — уточнил Пьер.
— Для нас — в последнюю очередь, — честно сказал координатор. — Но кое-кто всё-таки упоминает, что было бы неплохо оставить команду в строю. Меньше головняка с заменой.
— Очень трогательно, — сказал Пьер. — Интересно, кто будет звучать убедительнее: те, кто хочет нас оставить, или те, кто хочет показать красивый жест и «отрезать гнилую часть»?
— Пока счёт примерно равный, — вмешался Хортон. — Я слышал только часть разговоров, но тенденция такая: никто не хочет брать на себя прямую ответственность. Говорить «это они виноваты» — значит, прямо указать на вас. Говорить «это мы виноваты» — значит, подставить компанию и клиентов. Так что все дружно ищут третий путь.
— «Трагическое стечение обстоятельств», — подсказал Пьер. — «Сложная оперативная обстановка».
— «Неоптимальное распределение рисков», — добавил Ричард. — Это новая любимая фраза.
— Немного сочувствия, — сказал Хортон, выдохнув дым. — Добавить пару слов про героический труд охраны, про сложные решения, которые приходится принимать в поле. Это всегда хорошо смотрится в пресс-релизах.
Пьер усмехнулся.
— В итоге получится, что мы тут все вместе мужественно боролись с обстоятельствами, а двадцать два человека просто не вписались в их траекторию, — произнёс он. — Красиво.