— Прощение. Себе, другим, Богу если веришь. Война не твоя вина. Ты инструмент, не причина. Но груз останется, если не отпустишь.
— Не получается отпустить.
— Получится. Со временем. Или не получится, и ты сломаешься. Выбор за тобой.
Русский встал, кивнул. Вышел из церкви, дождь прекратился, выглянуло солнце слабое, зимнее. Слова священника не помогли, не облегчили, но были искренние. Может кому-то помогали. Ему нет.
Зашёл в бар, выпил виски, потом ещё один. Алкоголь согрел, притупил, размыл границы. Сидел у стойки, смотрел в стакан. Бармен спросил нужно ли ещё, легионер покачал головой, заплатил, вышел.
Вечерело. Город зажигал огни, улицы заполнялись людьми — кто с работы, кто на свидание, кто просто гулять. Жизнь текла, неостановимая, равнодушная. Шрам шёл против потока, лица мелькали мимо, безликие, чужие. Никто не смотрел на него, все заняты собой, своими проблемами маленькими, важными для них.
Прошёл мимо витрины магазина электроники, по телевизорам крутили новости. Диктор говорил о кризисе в Африке, о голоде, о беженцах. Мелькнули кадры Банги — разрушенные дома, трупы на улицах, плачущие женщины. Диктор сказал что французские войска восстановили порядок, что город освобождён, что ООН вводит миротворцев. Никакого упоминания о расстрелянных, о сожжённых кварталах, о пятидесяти двух легионерах в цинковых гробах. Чистая версия для новостей, для обывателей которым не хочется знать правду.
Легионер смотрел на экран и усмехался горько. Освобождён. Порядок восстановлен. Через полгода там снова резня начнётся, снова придётся лететь, снова убивать. Но это будет в следующих новостях, эти уже закончились, переключились на погоду, на спорт, на рекламу.
Дошёл до вокзала, сел на скамейку. Смотрел на людей — встречают, провожают, обнимаются, плачут, смеются. Человеческие эмоции, простые, понятные. У него таких не было. Некого встречать, некого провожать, некого обнимать. Одиночество не тяготило, просто было фактом, данностью.
Вернулся в казармы к десяти вечера, прошёл караул, зашёл в барак. Пустой, койка Ковальски голая, матрас свёрнут. Лёг на свою, не раздеваясь, смотрел в потолок. День прошёл, бесцельный, бессмысленный. Побродил по городу, словил ненависть арабов, безразличие французов, не нашёл ничего, не понял ничего. Просто убил время, девять часов из десяти дней отпуска. Осталось девять дней, потом новая ротация, новая страна, новая война.
Он не принадлежал Марселю. Не принадлежал Франции. Не принадлежал России, которую покинул. Не принадлежал никуда. Легионер без родины, солдат без дома, человек без прошлого и будущего. Только настоящее, серое, пустое, тянущееся.
Закрыл глаза, попытался заснуть. Не получалось. Перед глазами Банги, лица в прицеле, трупы в яме, пламя костра, дым над промзоной. Открыл глаза, смотрел в темноту. Заснул под утро, тяжело, без снов.
А Марсель жил дальше, шумный, грязный, равнодушный. Город который принимает всех и не принимает никого. Город портовый, где тысячи таких как Пьер — потерянные, сломанные, выброшенные на берег после бури. Некоторые находят новую жизнь. Некоторые тонут в алкоголе, наркотиках, преступности. Некоторые просто существуют, ждут пока закончится, пока позовут обратно на войну, где всё проще, понятнее, честнее.
Потому что на войне знаешь кто враг. Здесь враги везде и нигде. Здесь ты чужой для всех — для арабов, для французов, для себя самого.
Легионер в отпуске. Десять дней пустоты. Потом обратно в Легион, где хоть понятно зачем живёшь — чтобы служить, убивать, умереть когда придёт время.
Отпуск кончился на восьмой день. Надоело бродить по городу, ловить взгляды, пить в одиночку. Вернулся в казармы, прошёл мимо караула, зашёл в барак.
И охуел.
Барак был набит людьми. Человек двадцать, может больше, все молодые, все новые, все орали на каком-то языке гортанном, незнакомом. Вещмешки валялись на койках, на полу, автоматы прислонены как попало, форма разбросана. Хаос, бардак, гомон как на базаре.
Шрам остановился у входа, смотрел молча. Несколько новобранцев заметили его, замолчали, остальные продолжали орать. Один, высокий, широкоплечий, с лицом угловатым и взглядом наглым, шагнул вперёд. Сказал что-то по-английски, ломано:
— This your bed? You move. We take.
Показал на койку Шрама, на которой сидело трое албанцев, играли в карты на разгрузке.
Легионер посмотрел на наглого, потом на свою койку, потом обратно. Не ответил. Прошёл к койке, встал перед тремя игроками. Те подняли головы, смотрели снизу вверх, ухмылялись. Один сказал что-то по-албански, остальные засмеялись.