Но цена слишком высокая. Слишком.
И платить её придётся ещё. Снова и снова. Пока война не кончится. Или пока сам не окажешься среди тех, кто платит последнюю цену.
Окончательную.
Милош погиб в феврале, через месяц после Тессалита. Засада на дороге между Гао и Кидалем, конвой подорвали на фугасе — первый грузовик разнесло, второй перевернуло, остальные встали. Боевики открыли огонь с холмов, перекрёстный, плотный, профессиональный. Легионеры залегли, отстреливались, вызывали воздух. Милош командовал, орал команды, координировал секторы. РПГ попала в БТР рядом с ним, взрывная волна швырнула о камень — позвоночник сломан, ноги парализованы. Лежал, не мог двигаться, стрелял из положения лёжа, пока автоматная очередь не прошила ему грудь. Три пули, лёгкие пробиты, захлёбывался кровью. Орал что-то по-сербски, проклятия или молитвы, потом захрипел, забулькал, затих. Глаза открыты, смотрят в небо пустое, мухи садятся на лицо.
Эвакуировали его последним, через два часа, когда бой закончился. Шрам помогал грузить тело в мешок — тяжёлое, холодное, неудобное. Огромный серб, мастер рукопашной, убивший сотни врагов голыми руками, теперь просто мясо в чёрном пластике. Молния застёгнута до конца, лица не видно. Лучше так.
В рации голос капитана Леруа, формальный:
— Милош Маркович, двухсотый. Похороны завтра в Гао. Следующий рапорт.
Следующий рапорт. Всегда есть следующий. Смерть — просто пункт в списке, бумага для штаба, статистика для Парижа. Личность стирается, остаётся номер, дата, причина. Осколочное ранение. Огнестрельное. КВУ. Взрыв. Формулировки сухие, бюрократические. За ними — кровь, боль, последний вздох, пустые глаза.
Шрам курил у грузовика, смотрел на мешки с телами — шесть штук, чёрные, аккуратные, в ряд. Милош там, и ещё пятеро. Вчера пили чай вместе, шутили, жаловались на жару. Сегодня — груз двести килограмм на восьмерых, донесение для штаба, место на кладбище.
Андрей подошёл, встал рядом, молчал. Лицо осунулось, глаза запали, щетина неделями не брита. Похудел килограмм на десять за два месяца — жара, стресс, постоянные операции. Все похудели. Все осунулись. Война высасывает жизнь медленно, методично, оставляет скелеты в камуфляже, функционирующие, но мёртвые внутри.
— Милош, — сказал Андрей тихо, по-русски. — Блядь. Милош.
Шрам кивнул, затянулся, выдохнул дым.
— Да. Милош.
Больше сказать нечего. Слова не помогают. Не возвращают мёртвых, не облегчают потерю, не заполняют пустоту. Просто звуки, вибрации воздуха, бессмысленные.
Казах погиб в начале марта. Зачистка деревни, подозрение на склад оружия боевиков. Дома глиняные, узкие переулки, идеальное место для засады. Входили осторожно, проверяли каждую дверь, каждое окно. Казах шёл вторым в колонне, высокий, худой, автомат на изготовку. Дверь слева распахнулась, смертник выскочил, пояс шахида под одеждой, проволока в руке, глаза горящие фанатизмом. Орал «Аллах акбар!», дёрнул проволоку. Взрыв. Казаха разорвало пополам, буквально — верхняя часть отлетела метров на пять, нижняя упала на месте, кишки вывалились, кровь фонтаном. Ещё трое легионеров ранены осколками, один тяжело — живот вспорот, держится за внутренности, кричит, матерится, умоляет.
Шрам был четвёртым в колонне, волна зацепила, контузило, оглох на минуту. Встал, отряхнулся, посмотрел на то что осталось от казаха — две половины человека, метра три между ними, соединённые кишками и артериями растянутыми. Лицо узнаваемое — глаза открыты, рот тоже, застыл в крике последнем, незавершённом. Половина челюсти оторвана, зубы торчат.
Медик пытался спасти раненого с распоротым животом, но бесполезно — кишечник перфорирован, печень разорвана, кровопотеря массивная. Умер через пять минут, хрипел, плакал, звал маму. Двадцать два года, из Лиона, третья миссия. Имени Шрам не запомнил — легионеров много, новые прибывают постоянно, умирают тоже, не успеваешь привыкать.
Казаха собирали по частям, складывали в мешок. Работа грязная, тошнотворная — куски мяса скользкие, осколки костей острые, запах крови и кишок удушающий. Шрам помогал, молчал, лицо каменное. Руки в крови по локти, перчатки промокли насквозь. Внутри — пустота. Не злость, не горе, не ненависть. Просто пустота, расширяющаяся, поглощающая всё.
Андрей стоял в стороне, блевал у стены, согнулся, рыгал желчью. Видел много за три месяца, но к таким смертям не привыкнуть. Никогда.