Манлий с сомнением посмотрел на него:
— А ты, может, тоже учитель?
— Нет, но я владею греческим языком.
— Неужели? Знаешь, Тертуллий ведь такой придирчивый…
— Полагаю, что справлюсь, — заверил Аврелий, который выучил язык Эллады ещё раньше латинского.
Мальчик, однако, не спешил соглашаться.
— Интересно, а зачем тебе это? Ты не внушаешь доверия, — проговорил он, сощурившись и хитро глядя на Аврелия. — Я не дурак. Я видел тебя в доме Арриания, на тебе была такая же тога, как моя, с красной полосой. Такие носят только дети и магистраты. Ну, а поскольку с буллой, судя по всему, ты расстался уже давно, то, наверное, очень важный человек…
— Ну да, — вздохнул Аврелий. — Поэтому и не могу сам бывать там, где хотел бы. И мне нужен человек, который собирал бы для меня сведения… А кроме того, я, возможно, мог бы найти хорошую кормилицу для твоей сестры… — добавил он, чтобы уж окончательно перетянуть собеседника на свою сторону.
Манлий с подозрением посмотрел на него, но блинчики с мёдом, которые добавил ему в тарелку Аврелий, сделали своё дело — недоверие ушло.
Договор был заключён.
Когда патриций вернулся домой, Парис заговорил с ним печальным голосом осуждённого, который только что увидел виселицу из окна своей темницы.
Вечно унылый, постоянно жаловавшийся на здоровье управляющий шёл по атриуму, неся уйму мазей, лосьонов и настоек, и старался выпытать у лекаря последние советы.
— Что с ним на этот раз? — спросил Аврелий румяного Иппаркия. Парис уже страдал диспепсией, запором, астмой, бессонницей и спазмами в желудке.
— Ничего особенного. Просто он глубоко убеждён, что болен, и, чтобы почувствовал себя лучше, ему нужно дать какое-нибудь безвредное средство, — спокойно объяснил врачеватель и выставил патрицию весьма солидный счёт.
Аврелий, желая поскорее закончить разговор, оплатил его, не задумываясь, и тотчас поинтересовался:
— Ну а что же с той грязью?
— Не знаю, что ты думал найти в ней, сенатор, но это была всего лишь смола из Иудеи, лучшего качества и без всяких добавок.
Патриций с недоверием посмотрел на него. Значит, промахнулся. В сущности, его подозрения были вызваны лишь отсутствием мокрых следов на полу, «Лучилла могла ведь закрыть задвижку и после того, как вытерлась… Кастор прав: теперь ему всюду мерещились преступления.
— Ну, если нет других вопросов… — сказал Иппаркий и откланялся, и Аврелий притворился, будто не знает, что прежде чем уйти, он заглянет к Ортензию, чтобы получить в подарок вазу с медовым инжиром для лечения своего не проходящего кашля.
— Подожди! — задержал его патриций. Учитывая огромный счёт, он решил в полной мере воспользоваться его консультацией.
— Если нет речи о каком-то заболевании, возможно ли, чтобы этой девушке, скажем так, помогли умереть?
— Ты хочешь сказать — могли ли её убить? Конечно!
— А как?
— Ну, достаточно было крепко сдавить сонную артерию.
— Нет. У Лучиллы на шее не было никаких следов, во всяком случае подобного характера.
— А что скажешь об уколе в голову — от уха до уха?
— Нет, не получится. На голове и на волосах не было следов крови.
— Ну, ещё её могли утопить или задушить. Или же ввести какой-нибудь яд без запаха.
Бесполезно гадать, сенатор Стаций. Пока не осмотрю труп, могу делать только самые общие заключения, — заверил Иппаркий, разводя руками.
— Ладно, иди. Да, кстати, по пути домой загляни в Субуру и осмотри там одну новорождённую.
Врач, уже привыкший к причудам Аврелия, взглянул на него без удивления. Разве тот не отправлял его однажды осмотреть гладиатора… Впрочем, у каждого свои тараканы в голове, но сенатор Стаций, в отличие от других, оплачивал своих звонкой монетой.
Едва удалился Иппаркий, как в комнату влетела взволнованная Помпония:
— Её нельзя кремировать! Лучилла не хотела этого, она почитала Кибелу и…
— И она! — удивился Аврелий.
— А также Изиду, Артемиду и целый сонм других богинь! Сейчас очень многие молодые люди увлечены этими экзотическими культами.
— Это верно. С тех пор как люди перестали верить в богов Олимпа, они только и делают, что ищут, кем бы их заменить, — рассердился сенатор, который, как эпикуреец, не верил ни в римских, ни в каких-либо иных богов.
— Бедняжка хотела, чтобы её похоронили, — продолжала матрона. — В трудную минуту она просила об этом отца и сказала также, что оставила что-то вроде нравственного завещания. Это теперь в большой моде у молодёжи.