Закончились времена, когда героические примеры Муция Сцеволы и Горация Кокли-та воодушевляли воинов настолько, что те заставляли врага отступать. А чтобы вооружать их и содержать легионы, нужны были деньги, деньги и ещё раз деньги, и тогда стали появляться новые классы, которые умели их зарабатывать…
И можно ли в таком случае рассчитывать, что культура останется привилегией узкого круга? Конечно, строгому учителю было нелегко уступить место новым, энергичным людям, которые смело приобретали должности и почести за звонкие сестерции… и уж совсем трудно было принять то, что его отталкивают ради Оттавия, который, по его мнению, был низкого происхождения и намного моложе него!
— Я потратил жизнь на какие-то фантомы и призраки, — произнёс вольноотпущенник, о чём-то задумавшись. — Я перестал жить настоящей жизнью, а воспринимал её только через книги. Я видел окружавший меня мир только через литературу, и страсти представлялись мне далёкими, подобно тому, как в зимнюю бурю радуешься дома теплу у горячей жаровни. Я не замечал волнений, я лишь читал о них…
Патриций кивнул: ему знакома эта тонкая отрава пергаментных свитков, опасное искушение, которому он и сам порой поддавался, когда создавал свою жизнь по образу, подсказанному литературой.
— Потом я обнаружил, что книг недостаточно, — продолжал Панеций, — но к тому времени я уже утратил почти всё, даже способность презирать. Теперь чувствую себя неудачником и спрашиваю себя, а какой смысл во всей этой моей учёности…
— Неудачником? Я не сказал бы: ты образованный, уважаемый, состоятельный человек…
— Я завидую беднякам, безграмотным, всем, кто умеет сам радоваться и страдать, а не читать о том, как это делают другие! Мне хотелось бы ощущать такую же веру, как те простые женщины, что обнимают камень Великой Матери: сама по себе наша философия не способна дать нам никаких ответов!
— Культ богов — это всего лишь лекарство для утешения невежественного плебса, — с грустью заметил Аврелий. — А свободные люди должны быть самодостаточными и не бояться ни людей, ни богов, ни случая, ни смерти.
Панеций рассмеялся. Это был резкий смех, едва ли не мучительный.
— А, твой Эпикур! Он учит абстрагироваться от всего, воспринимать страдание как радость и освобождаться от ложных потребностей… Но что делаешь ты, сенатор, когда обнаруживаешь, что эти потребности настоящие и все здравые размышления мудрецов не смогли удовлетворить их? — с пылом воскликнул вольноотпущенник. — Я думал, что добился чего хотел, склонившись перед сильными мира сего; не обращал внимания на унижения, заглушал гордость и тешил себя мыслью, будто я выше… И всё лишь для того, чтобы обнаружить, что меня использовали как временного стража чужого имущества и готовы вышвырнуть прочь, когда я больше не нужен!
Аврелий в растерянности слушал этот горький крик души. Кто знает, может, и он завтра окажется в таком же положении, оставшись только со своими друзьями, женщинами и рабами. Кто знает, хватит ли ему наставлений Эпикура в тот день, когда возраст и болезнь лишат его улыбок дам и уважения мужчин.
«И всё же, — решил он, — самоуничижение Панеция слишком выстрадано, чтобы причиной тому стало только разочарование в работе. За ним должно стоять что-то большее. Может быть, если умело спровоцировать его, вольноотпущенник проговорится о чём-нибудь…»
— Какие глубокие размышления, Панеций, и всё лишь оттого, что девушка предпочла тебе другого! — сказал он, притворяясь, будто насмехается над ним.
И действительно, эфесянин взорвался, позеленев от злости.
— О какой девушке ты говоришь?
— А разве это не Лучилла? Видно же, что ты переживаешь из-за неё, и не могу сказать, что ты неправ. Конечно, очень странно, что она умерла как раз перед свадьбой, и не с кем-нибудь, а с твоим непосредственным соперником, тем самым, который лишил тебя благоволения Арриания и работы, которую ты так любил…
— Что за чушь ты несёшь? Что ты знаешь о Лучилле? Ты ведь даже не был знаком с нею!
— Я видел её только однажды, и этого было достаточно, чтобы отметить, как она была прекрасна, скромна, приветлива. Такую женщину каждый хотел бы видеть рядом с собой.
— В таком случае я скажу тебе, что ты ничего не понял в ней! — вскипел вольноотпущенник. — Нежная и приветливая… Такой она казалась всем, но никто же не знает…
— Ты любил её и не мог пережить, что Оттавий увёл её у тебя.