— Нет, я ненавидел её! — с волнением воскликнул Панеций. Потом схватился за голову и продолжал почти шёпотом: — Наверное, и любил тоже, когда-то очень давно, но она сумела отравить всю мою жизнь — и дни, и ночи.
«Сдаётся! — подумал Аврелий. — Теперь надо заставить его говорить и говорить…»
— Вы были любовниками? — спросил он.
Вольноотпущенник поколебался, прежде чем ответить, видимо, разрывался между желанием признаться в своём горе и недоверием, какое вызывал у него этот слишком самоуверенный человек.
— Это щекотливый вопрос, — сказал он, наконец, — тут могут быть разные ответы. Лучилла была девственницей, и ни один римский суд не мог бы обвинить меня в том, что я соблазнил её…
— И всё же? — подтолкнул его патриций.
Панеций закусил губу. Это не выглядело смущением, скорее какой-то застарелой болью, к которой он уже давно привык.
— К чему теперь говорить о ней? Её больше нет.
— И всё же? — настаивал Аврелий.
— Я видел, как она росла и как внезапно расцвела. Она была очень красива и даже больше: она излучала какую-то необыкновенную притягательность, подобно тому чёрному камню, который притягивает железо… Ей было всего шестнадцать лет, и тогда мы часто ходили с ней в храм Богини. Там всегда было много народу, и иногда толпа прижимала её ко мне. Я стоял недвижно и молча, возбуждённый от этого прикосновения, которое, как мне думалось, было случайным. Однако ночью я фантазировал, представляя её юное тело, стыдясь, словно вор, что думаю о девочке, такой юной и чистой… Постепенно, однако, я понял, что она не только превосходно осознаёт, что я при этом чувствую, но и специально ищет случая возбудить, смутить меня в присутствии других и даже своего отца… Это стало началом долгих мучений: Лучилла повсюду искала меня, приходила тайком в мою комнату. Я боялся, за неё и за себя самого. Вскоре я превратился в инструмент её удовольствия, её капризов, она обращалась со мной как с рабом, или хуже — как с маленьким зверьком, из тех, что составляют компанию, когда скучно, которых так забавно дрессировать и смеяться потом над их неловкостью…
— Мне не кажется, что ситуация складывалась столь драматично, — сенатор постарался немного успокоить Панеция, скрывая улыбку при мысли о том, сколько его знакомых, менее впечатлительных и щепетильных, чем этот славный вольноотпущенник, отдали бы что угодно, лишь бы оказаться на его месте.
— Это продолжалось целый год, вплоть до её официального обручения, и за это время она так и не отдалась мне.
Распутная, чарующая девственница, застенчивая девочка со скромно опущенными глазами, Цирцея под маской целомудренной Лукреции — кто бы мог подумать?
— Это она прервала ваши отношения? — уточнил Аврелий.
— Да, — подтвердил Панеций. — Она заставила меня вести себя так, словно ничего и не было. Пригрозила обвинить в изнасиловании, если стану возражать: она римская девственница, я — простой греческий вольноотпущенник.
— И ты повиновался?
— Как всегда, тем более что мне всё равно ничего другого не оставалось. Лучилла была влюблена в этого мальчишку Оттавия и во что бы то ни стало хотела выйти за него замуж. Я попытался предостеречь её, но напрасно. С другой стороны, она прекрасно знала, с кем имеет дело.
— Ты ведь разговаривал с Лучиллой в то утро, когда она умерла, верно? — спросил Аврелий, вспоминая слова Испуллы. Старуха, стало быть, не ошиблась. — Думаю, красавец Оттавий не вызывал у тебя особой симпатии?
— Я, конечно, не люблю его, если это тебя интересует, — ответил эфесянин. — Но я всё же никогда не позволил бы себе презирать его, потому что, в сущности, он был зеркалом, в котором я видел своё отражение. Оттавий тоже готов продаться за несколько пергаментных свитков, думая, будто жизнь заключена в них, в этих старых шуршащих страницах, а не в наших сердцах и наших чреслах.
— Кто знает, возможно, он ревновал к тебе, — не очень уверенно заметил Аврелий.
— А теперь забудь всё, что я сказал тебе, сенатор, и оставь Лучиллу в покое, — потребовал Панеций и неожиданно поднялся.
Патриций хотел было удержать его, но эфесянин вырвал свою руку и ушёл, не оборачиваясь.
X
ЗА СЕМЬ ДНЕЙ ДО НОЯБРЬСКИХ ИД
Кастор молнией влетел в таблинум и злобно поинтересовался:
— Парис говорит, будто ты подарил этой кривляке гречанке с головой, набитой цифрами, лазуритовое ожерелье халдейской царицы?
— Да, конечно, — как ни в чём не бывало ответил хозяин.
— Но это же была одна из самых ценных вещей в нашей коллекции произведений искусства! — возмутился вольноотпущенник.