Священного, однако, у этой шайки мальчишек имелось очень мало, во всяком случае, если судить по тому, с каким исступлением они набросились на Аврелия без всякого почтения к его сенаторским знакам отличия. Начищенные до блеска невысокие сапоги с полулуниями они бесцеремонно затоптали, а безупречная тога, которую тянули во все стороны липкие руки, в один миг утратила красоту своей драпировки.
Один из мальчишек прыгнул на сенатора прямо с бюста Гомера, а другой раскачивался над ним, повиснув на шторе таблинума; третий, с густыми кудрями, ниспадавшими на лицо, прихрамывая, выбирался из кухни с украденными там сладостями.
Аврелий отважно держался некоторое время, но потом после очередного удара решил осторожно ретироваться во внутренний дворик, где надеялся как-нибудь исправить ущерб, нанесённый его изысканному сенаторскому одеянию.
Вскоре, более или менее приведя себя в порядок, он принялся искать надёжное место, где можно было бы переждать это нашествие.
— Да, это, конечно, не дворец, — услышал он за спиной чей-то мягкий голос. Очевидно, кто-то имел в виду стены, нуждавшиеся в срочной штукатурке, и сдвинутые черепицы на крыше.
Патриций обернулся и вытаращил глаза, сражённый чарующим миражом: между обшарпанных колонн стояла невеста — стройная фигурка, обтянутая белоснежной туникой с золотой оторочкой. И вдобавок — о чудо какого-то великодушного бога! — в её изящных жестах, в гордом пожатии плечами, в смеющихся глазах вспыхнула вдруг та колдовская искра, какой не было у неё тогда, в доме Помпонии.
Сенатор даже издал возглас удивления, а девушка откинула назад голову с густой копной чёрных волос, которые вопреки всем приличиям мягкими локонами закрывали уши, украшенные золотыми полулуниями. Только императрица, легкомысленная Мессалина, смела представать на публике с такой причёской!
Увидев, как изумился сенатор, девушка рассмеялась. Звонкий смех её походил на звучание кимвалов. Этот был звук самой жизни, которую не в силах были обуздать тесные рамки приличий.
— Лучилла? — проговорил Аврелий, не веря своим глазам. Когда он видел её первый раз, она была сама скромность, теперь же смотрела на него из-под тёмных ресниц прямо и с веселой дерзостью.
— Ты ошибаешься, я — Камилла! — засмеялась женщина. — Не удивляйся! Все попадают в эту ловушку, потому что мы с Лучиллой абсолютные близнецы и никто не может различить нас!
— Богиня Афродита пожелала сделать нам, смертным, двойной подарок! — в восхищении воскликнул патриций.
Почему же Помпония ничего не сказала ему об этом? Он был уверен, что коварная матрона промолчала нарочно.
— А ты, наверное, сенатор Стаций, друг тётушки… Иди сюда, познакомлю тебя с моим мужем, — шепнула девушка с лёгкой гримаской, которая подчеркнула надутую нижнюю губку.
Когда они направились к входу в таблинум и Камилла шла рядом, даже никак не касаясь его, патриций вдруг почувствовал, как в нём пробуждается жгучий интерес, какой Лучилла при всей своей необыкновенной красоте никогда не могла бы в нем пробудить.
Камилла отступила чуть в сторону, пропуская его, сенатор вошёл комнату и до крайности изумился. Мужчина сидел за мраморным столом к нему спиной, но Аврелию хватило быстрого взгляда, чтобы узнать его: продолговатая голова, лысина, плохо скрытая стараниями парикмахера, покатые плечи, длинные, волосатые, как у обезьяны, руки.
— Элий Корвиний! — в потрясении воскликнул он, и человек быстро обернулся.
— Аве, Аврелий, дорогой мой, рад, что ты здесь. Давно не виделись.
— С тех пор, как ты пытался навязать мне фальшивые векселя, — вспомнил сенатор, которому уже не раз приходилось избегать обмана хитрого банкира.
— Я надеялся отыграться за твою негласную конкуренцию в Цизальпинской Галлии, — оправдался Корвиний. — Из-за тебя мне пришлось закрыть филиал в Мантуе.
— Что же удивляться, что твои клиенты покинули тебя, Элий. Ты ведь одалживал деньги под баснословный процент…
— Я не занимаюсь благотворительностью, сенатор Стаций. Я работаю для того, чтобы получить доход. Ты же, благодаря латифундиям, унаследованным от предков, можешь себе позволить быть честным. Я же моментально обанкрочусь, если стану довольствовался жалкими двенадцатью процентами годовых за те деньги, которые одалживаю.
— Это процент, установленный законом.
— Закон, закон! Если создают столько ограничений свободной инициативе, то скажи-ка мне, что дальше-то будет с экономикой? Ах, где те прекрасные времена, когда банкиры держали в кулаке всю страну, открывая и закрывая свои биржи! Теперь всё наоборот, прощайте головокружительные сделки, ведь у нас отняли даже право на откуп налогов и передали его имперским чиновникам! И сегодня нам приходится довольствоваться крохами: обменный курс, кое-какие кредиты… Так или иначе, тебя всё это мало интересует. Мне известно, что ты поручил управление своим имуществом какому-то вольноотпущеннику!