Аврелий отодвинул кувшин с цервезией и глотнул чистого вина. В трудные минуты патриций предпочитал вот такое холодное, лишь слегка подслащённое мёдом.
Он вздрогнул, услышав стук в дверь, и вино пролилось ему на подбородок. Он быстро вытер его и поспешил к входу.
— Я пришла, как ты попросил, сенатор.
В полумраке лицо женщины выглядело по-новому, оно казалось незнакомым, лишённым высокомерия и той глухой враждебности, какую выражало накануне.
Когда она заговорила, голос её прозвучал нежно.
— Последний раз умоляю тебя, Аврелий, не проси меня об этом унизительном доказательстве, я не смогу простить это тебе. Ты слишком мало знаешь обо мне и видишь только маску, которую я выставляю всем напоказ с тех пор, как меня отдали Корвинию. Ему было шестьдесят лет, а мне только семнадцать. И после этого мне уже больше не о чем было мечтать… А сейчас ты призываешь меня как рабыню, которой хозяин может приказать всё что угодно. Если так обращаешься со мной, выходит, ты не лучше моего мужа!
— Тогда почему ты пришла? — спросил патриций, нахмурившись.
Она не ответила, лишь осторожно, едва ли не с девичьей скромностью приблизилась к нему. Аврелий насладился лаской чёрных локонов, опустившихся ему на плечи, и ощутил прикосновение к щеке длинных влажных ресниц.
— Погаси лампу, прошу тебя, — краснея, прошептала Камилла.
«Любая женщина, если только она не профессиональная проститутка, попросила бы о том же. В Риме считалось неприличным заниматься любовью при свете, и даже самые страстные любовники, желавшие разглядеть сокровенные черты своих подруг, могли рассчитывать только на лунный свет.
Патриций не ответил. Камилла коснулась губами его губ и вдохнула воздух, собираясь задуть фитиль.
— Нет, — возразил Аврелий, отбирая у неё лампу. — Сначала я хочу узнать, кто ты.
Женщина тут же отпрянула, словно кошка, которая мгновенно выгибает спину при виде опасности.
— А, значит, хочешь посмотреть? — прошипела она. — Ну, так смотри! — и решительным движением сорвала с себя тунику.
Одежда упала на пол, скользнув по длинным, стройным ногам, и сенатор замер от неожиданности, уставившись на то место на правом бедре, где оказался широкий шрам, похожий на огненный цветок.
Ошарашенный, Аврелий протянул было руку, желая коснуться старой раны, но тут же опустил глаза, не смея взглянуть на Камиллу.
Она же презрительно посмотрела на него и с надменным видом, с каким подают милостыню нищему, протянула ему золотое полулуние. На мочке уха оказалось лишь отверстие, в которое была вдета драгоценность.
— Мне жаль… Я… — пробормотал потрясённый патриций.
— Ты доволен, коварный сенатор Стаций? — засмеялась Камилла и наклонилась за туникой. — Позволишь удалиться теперь, когда я удовлетворила твоё любопытство?
Аврелий любовался женщиной, склонившейся к одежде, её кожей, блестевшей от притираний и масел при свете пламени, очертаниями её груди, прикрытой нагрудной повязкой.
Он сглотнул, не находя в голове ни одного подходящего слова, чтобы хоть как-то оправдать свою наглость и умолять о прощении. И тогда он неожиданно почувствовал облегчение: беда уже случилась, и теперь ничего не исправишь, так что тем более надо идти до конца.
— Позволить тебе удалиться? И не подумаю! — решительно заявил он. — Я умирал от желания обладать тобой, даже думая, что ты виновна, а уж теперь, когда уверен, что это не так…
— Теперь моё предложение больше не действует! — бросила ему в лицо разъярённая Камилла.
— Ты всерьёз так думаешь? — засмеялся патриций. — И что ты собираешься делать? Ты в моём доме, среди ночи, полураздетая…
Женщина, похоже, только теперь поняла, в какой неловкой ситуации оказалась. Она растерянно осмотрелась, покусывая губу, и уже готова была умолять его, однако, заметив насмешливую улыбку сенатора, вскипела:
— Неужели ты способен взять меня силой? — с вызовом бросила Камилла, надевая тунику.
Аврелий, обидевшись, хотел сразу же объяснить, что считает недостойным насилие над беззащитной женщиной, но вовремя замолчал.
— Конечно, будь это необходимо, — вместо этого ответил он. — Но не понадобится.
Он уверенно направился к ней, и ему показалось, будто в возбуждённом взгляде её чёрных глаз сверкнуло ликование.
«Ещё одна ловушка», — подумал он.
И решил попасться в неё.
XIV
ЗА ВОСЕМНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО ДЕКАБРЬСКИХ КАЛЕНД