На этот раз расследование останавливалось не из-за недостатка улик, а, напротив, из-за их избытка. Следовало освободиться от всех ложных свидетельских показаний и доказательств, сбивавших с толку, таких как несбывшиеся устремления, эротические мечтания, безответная любовь, банковские обманы, письма с угрозами, волшебные амулеты…
Он просмотрел три письма от Элия, которые отдал ему Оттавий, потом обратил внимание на талисманы. Надо начинать с них.
Парис отсутствовал, выполняя одно его поручение, и, очевидно, скоро вернётся… И тут Аврелий услышал доносящийся из атриума какой-то кудахтающий голос. Кастор, ухаживавший в эту минуту за новой смотрительницей сенаторского гардероба, сразу узнал его и, невероятно встревожившись, поспешил посмотреть из-за портьеры.
— Боги Олимпа! Это она! Уже некоторое время я только и делаю, что придумываю разные предлоги, лишь бы не встречаться с ней… Можно узнать, что, по милости Зевса, Наннион делает в нашем доме? — с волнением спросил он Аврелия.
— Живёт здесь. Я велел Парису купить её. У Оттавия дела идут неважно, и он рад избавиться от лишней служанки.
— Но ты не можешь держать её тут, господин, она сделает мою жизнь невыносимой! — в смятении вскричал грек.
— Мы обещали ей, Кастор, помнишь? Ну, успокойся, иди и позови девушку сюда. Мне нужно кое о чём расспросить её.
— Ни за что! Скажи ей лучше, что редко видишь меня, потому что дал невероятно сложное поручение, а я ускользну с другой стороны дома! — и вольноотпущенник исчез.
Через минуту управляющий ввёл Наннион, служанку Лучиллы. И странное дело, Парис не чихал, не сотрясался от жутких приступов кашля, пропала даже неизменная капелька на кончике носа, и, что было уж совсем невероятно, он улыбался!
— Я привёл девушку, господин, — радостно сообщил он, осторожно отодвигая портьеру та-блинума. — Входи, дорогая, — пригласил он её с таким же почтением, с каким этот строгий блюститель классического этикета обращался к высоким аристократам.
Наннион, как всегда неловкая, споткнулась на пороге и сразу же направилась к шаткому стулу, подарку Помпонии.
— Нельзя сидеть в присутствии хозяина, малышка, пока он не разрешит тебе, — мягко предупредил её управляющий.
Аврелий вскинул бровь, не веря своим ушам. Многие граждане и не самого низкого сословия не раз получали от Париса строгие замечания только за то, что прислонялись к стене в присутствии сенатора…
Девушка сразила его, в этом не было никакого сомнения. И, наверное, Кастор решит свою проблему гораздо быстрее, чем думает!
— Разрешаю. Садись, — неосторожно предложил патриций.
Наннион так плюхнулась на хрупкий стул, что его тоненькие ножки подкосились, и она вместе с ним рухнула на пол, а драгоценное розовое дерево разлетелось на куски.
— Ох, мне очень жаль, — проговорила перепугавшаяся служанка. — Слава богу, это какой-то совсем уж неказистый стул и, наверное, стоил недорого…
— Ничего страшного, дорогая. За пару лет работы и за приличные деньги резчики Родоса, несомненно, создадут другой такой же, — успокоил её Аврелий, знаком велев Парису помочь неловкой служанке подняться, и принялся молча рассматривать её, чтобы внушить ей священный трепет. Наннион в смущении огляделась и тут же нашла безмолвную поддержку в восхищённом взгляде управляющего.
— Наннион, я должен задать тебе крайне серьёзный вопрос, — нахмурившись, произнёс, наконец, сенатор. — Для чего ты спрятала амулет Беса в постели Испуллы Камиллины в то утро, когда её нашли мёртвой?
— Ох, но это вовсе не Бес! — поспешила объяснить неразумная девушка, сразу же попав в ловушку. — Это оберег Великой Матери. Один кастрированный жрец богини Кибелы объяснил мне, что её уже тысячи лет изображают с такими огромными грудями и животом, как у беременных женщин. Ведь она отвечает за плодородие земли и всех женщин.
— Значит, это всё-таки сделала ты. А зачем? Дай-ка я угадаю… Спорю, что ты боялась старухи, а мёртвой ещё больше, чем живой, — предположил патриций.
Наннион сглотнула, вытаращила глаза и в отчаянии затараторила:
— Хозяин велел мне весь день оставаться рядом и следить за ней, потому что старуха была уже не в себе. Но она всякий раз, как только замечала, что смотрю на неё, сердито прогоняла меня и называла шпионкой. «Уходи отсюда! — орала она. — Иначе, когда умру, приду и оторву тебе ноги!» Можешь себе представить, как я испугалась. А потом я раздобыла вот этот талисман.
— Наверное, он очень сильный, — заметил Аврелий, подыграв ей.