— Минутку! — вдруг воскликнул он. — Дело не могло обстоять так, как ты рассказываешь, потому что третье письмо было найдено до убийства, а не после, а значит, тот, кто его написал, волей-неволей должен быть убийцей Арриания!
— Какое третье письмо? Я посылал только два.
Сенатор взял со стола папирусы и поднёс клипу Николая.
— Их три. И все, как видишь, написаны почерком твоего брата!
— Ты хотел услышать от меня правду, Публий Аврелий, и я сказал её тебе. Я немного смошенничал с ауресами и попугал ритора, вот и всё.
— У тебя есть какие-нибудь доказательства в подтверждение этого? — спросил Аврелий, с новым вниманием рассматривая папирусы. И в самом деле, третий папирус несколько отличался: на его оборотной стороне не было никаких следов, словно его не копировали с восковой дощечки…
— Я же сказал тебе: Корвиний всё время был со мной в то утро, когда умерла «Лучилла. А письмо я отнёс только вечером.
— Но что касается отравленного вина Арриания, то это другая история. Никто не может оправдать тебя.
— А вот и нет.
— Кто? В доме находились только банкир и его жена, слуг удалили как раз для того, чтобы Корвиний мог поговорить с Аррианием без свидетелей… — горячо возразил Аврелий и тут же осёкся, поскольку ситуация складывалась не очень хорошая: Камилла, такая осторожная, всегда выходившая только со служанками, верная жена с незапятнанной репутацией…
— Ты и хозяйка? — прошептал патриций, опуская глаза и с волнением думая про себя: «Ну, скажи нет, несчастный раб, отрицай всё!»
Но Николай молчал, и когда Аврелий решился взглянуть на него, то увидел, что тот опустил голову.
— Проклятый раб! — прорычал взбешённый сенатор. — И я ещё должен защищать тебя? Вон отсюда! Катись в преисподнюю!
— Подожди, сенатор! — взмолился Николай. — Не гони меня, я могу сообщить тебе кое-что интересное!
Аврелий попытался унять гнев, повторяя наставление Эпикура о том, что мудрый человек никогда не должен становиться жертвой ни гнева, ни страсти. Несколько раз сглотнув, он вынужден был признать, что до мудрого спокойствия греческого философа ему ещё очень далеко. И тогда он глубоко вздохнул и снова заговорил с Николаем, уже почти спокойно.
— Посмотрим, что можешь предложить мне, — холодно произнёс он.
— Если бы тебе удалось избавить меня от этих обвинений… Я ведь секретарь твоего главного конкурента, и ты, наверное, понимаешь, что я хочу сказать…
— Ну, молодец! Значит, готов продать и своего хозяина, как продал самого себя!
— У меня есть доказательства, что Корвиний очень сильно завышает ставку и выдаёт деньги под астрономические проценты: имена, даты, суммы, — тихо и подавленно произнёс Николай.
— Очевидно, ты собирал эти сведения, чтобы шантажировать его, не так ли? Где они сейчас?
— В моей голове. Именно благодаря моей исключительной памяти я стал секретарём банкира: он не любит делать записи о некоторых сделках и оставлять следы о них на бумаге.
— И что ты хочешь в обмен? — стал торговаться Аврелий, заглушая гнев. Камилла не Камилла, а Корвиний, наконец, будет у него в руках!
— Чтобы ты получил у хозяев подтверждение моего алиби и чтобы закрыл глаза на те фокусы с монетами, которые делал Кирилл, тем более что теперь, если не ошибаюсь, александриец твой раб…
— Согласен, начинай, — вздохнул патриций, макая перо в чернила.
— Может, развяжешь меня сначала? Вот уже два часа стою связанный, словно бык перед алтарём Зевса… — попросил Николай более уверенным тоном.
Аврелий согласился и начал рассекать верёвки острым стилетом, но когда занёс руку над узлом, связывавшим могучие руки раба, представил, как они сжимали прекрасную Камиллу.
— Чтобы разговаривать, руки не нужны! — вскричал он, отшвырнув стилет.
И подумал, что уж слишком жалкое удовлетворение доставляет ему эта история с Николаем.
XIX
ЗА ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО ДЕКАБРЬСКИХ КАЛЕНД
Если Николай действительно не писал третьего письма, оставалось мало возможностей определить убийцу.
Корвиний никогда не был знаком с молодым Элием и рекомендовал его в школу Арриания только из желания доставить удовольствие своему клиенту. Оттавий во время скандала ещё находился в Бруццио, так что теперь речь могла идти только о Камилле, Иренее и Панеции.
Аврелий решил начать с эфесянина. Как преподаватель Элия, тот знал его почерк. Он посещал восточные мистерии, разговаривал с Лучиллой незадолго до её смерти, и о чём они говорили, известно только с его слов.