Теперь девушка смертельно побледнела.
— Хочешь отмстить мне, не так ли? Сочинил эту сказку, чтобы погубить меня? — сказала она, с ненавистью глядя на Аврелия.
— Убив сестру, ты намазала её грязью, потом привела себя в порядок и выбросила грязную простыню… Но твой гребень выпал из твоей туники, и ты не заметила, что по ошибке подняла точно такой же гребень твоей сестры. Услышав, что служанка открывает дверь, ты быстро завернулась в простыню, чтобы скрыть свою красную тунику.
— Но Лучилла была заперта изнутри, когда мы нашли её. Ты ведь тоже присутствовал при этом, помнишь? — проговорила девушка дрожащим голосом.
— Да, это так. Когда рабыня ушла, ты последовала за ней, заперла дверь снаружи старым ключом, тем самым, который никто не мог найти и все думали, будто он утерян. Тебе нужно было время, чтобы отыскать бумагу, в которой были записаны приметы, отличающие вас. Вы с сестрой написали эту бумагу пять лет назад, прежде чем поменяться ролями, потому что уже тогда не доверяли друг другу… Это было то нравственное завещание, о котором мне говорила Помпония. Ты нашла его и, завладев им, решила поскорее вернуться в ванную. Ты хотела отпереть дверь, уничтожить папирус и сделать так, чтобы труп обнаружила Наннион. Но этому помешал Кастор, который любезничал в коридоре с твоей служанкой, поэтому тебе пришлось оставить дверь запертой на ключ. Когда ты снова пришла к ванной, полагая, что Наннион уже нет в коридоре, то ошиблась. Мой вольноотпущенник надолго отвлёк её, служанка всё ещё была там, и тебе пришлось вмешаться самой, а вместе с тобой прошёл в ванную и я…
— Да, я хорошо помню, как смешно ты пытался произвести на меня впечатление, — посмеялась она.
— В ту минуту ты была удручённой, раздражительной, совсем не такой милой женщиной, с какой я познакомился несколькими часами раньше. И всё же я оказался очень кстати, чтобы помочь тебе в твоих планах. Теперь ты могла поклясться, что дверь была заперта и что Лучилла умерла из-за какого-то внезапного недомогания, к тому же нашёлся и свидетель — не какой-нибудь слуга, а высокий магистрат, в чьих словах никто никогда не усомнился бы. Когда же твою сестру похоронили, секрет старого шрама тоже навсегда остался в могиле. Ты знала, что никогда — никогда! — пугливая Наннион не согласится омыть труп, не говоря уже о том, что обычно принято приглашать для этого дела плакальщиц.
— Какая прелестная фантазия, Аврелий! И неужели ты думаешь, будто кто-нибудь тебе поверит?
— Все. Когда вызову на допрос Филомену, — смело заявил сенатор, прекрасно зная, что плакальщица ничего не скажет о шраме. — А если этого окажется недостаточно, потребую эксгумации тела твоей сестры. Перед смертью твой отец дал мне разрешение на это, и я намерен воспользоваться им, — снова солгал Аврелий, решив играть до конца во всём.
— Не делай этого, — взмолилась девушка.
— Нет, именно так я и поступлю, и с большим удовольствием. Ты убила Камиллу и своего отца! — в гневе обрушился на неё патриций.
— Я никогда никого не убивала, — с трудом произнесла женщина.
— И ты думаешь, тебе поверят после стольких обманов? Ты знала почерк Элия, ты достаточно долго изучала математику и философию, чтобы понять парадокс Зенона, который был неведом твоей сестре, предпочитавшей стихи Сульпиции.
Именно рассказ Панеция помог мне угадать, как всё было на самом деле: женщина, с которой он разговаривал, не поняла его намёка на парадокс Зенона об Ахилле и черепахе, точно так же, как не ведала она и о подлинных отношениях Оттавия и её отца. А ты, напротив, хотя и знала о них, поостереглась сказать ей об этом из опасения, что она откажется выходить замуж за недостойного человека. Что она сказала тебе, когда всё узнала? Угрожала скандалом или же попросила снова поменяться — выйти замуж за жалкого учителя грамматики вместо того, чтобы оставаться женой влиятельного банкира?