Со вздохом я опускаюсь на стену, нетерпеливо ожидая, пока последний студент покинет комнату.
Я спрыгиваю со скамейки и захожу в лабораторию, чтобы обнаружить Оливию, быстро собирающую бумаги, без сомнения, пытаясь избежать меня.
— Финч, мы должны поговорить. — Я подхожу к месту, где она стоит у переднего лабораторного стола.
Я смотрю, как она кусает внутреннюю сторону щеки, избегая смотреть на меня.
— Финч, — умоляю я, не в силах сопротивляться желанию дотянуться до неё, но она отстраняется. — Просто дай мне объяснить.
— Объяснить что? — спрашивает она. В её голосе холодная нотка, которую я никогда раньше не слышал от неё. Именно тогда она наконец смотрит на меня, её глаза такие же холодные.
Я понимаю, что за последние двадцать четыре часа её печаль переросла в гнев. Справедливо.
— Мне жаль, — начинаю я, отчаянно нуждаясь в том, чтобы она меня выслушала. — Мне так, так жаль. Я не знаю, что произошло. У меня были установлены оба будильника, клянусь. Они были установлены ещё до того, как ты ушла! — объясняю я, всё ещё пытаясь понять, что произошло. — Я знаю, что Адрианна имела к этому какое-то отношение.
Я смотрю, как лицо Оливии съёживается, абсолютная боль снова всплывает.
— Почему? — спрашивает она, так тихо, что я едва слышу её, её голос дрожит, когда она сдерживает слёзы. — Это потому, что она спала в твоей кровати той ночью?
Обвинение настолько неожиданное, что кажется, будто стомильная подача попала мне прямо в голову.
— Что? — спрашиваю я сбивчивым, недоверчивым дыханием.
Она снова качает головой, собирая все экзаменационные работы в свои руки, прижимая их к груди. Она обходит стол, пытаясь уйти, но я останавливаю её, становясь перед ней.
— Откуда, чёрт возьми, ты взяла эту идею? — спрашиваю я.
Самый маленький презрительный вздох срывается с её губ.
— О, я не знаю, Бронкс, — говорит она, возвращаясь к некоторой холодности. — Может быть, потому, что она пришла, щеголяя в лабораторию тем утром, хвастаясь этим, и тем, что ты не просыпался, как бы сильно она ни пыталась тебя разбудить.
Моя челюсть отвисает от шока. Вот почему её поведение такое холодное. Она не только думает, что я бросил её, чтобы сдавать экзамен самой, но и думает, что я изменил ей.
— Ты же знаешь, что я никогда бы не сделал этого с тобой, — заявляю я окончательно, мой голос густой от эмоций.
— Знаю ли? — спрашивает она, слёзы подступают к её глазам. — Скажи мне, Бронкс, ты просто использовал меня всё это время? — Её глаза смотрят прямо в мои, умоляя меня сказать правду. Я вижу отчаяние, неуверенность, боль за ними.
Я знаю, что Крысёныш и другие в этом кампусе шептали ей на ухо всё это время: что я подонок, который никогда не сможет быть верен одной женщине. Что я просто использую её, чтобы сдать предмет. Что она достаточно наивна, чтобы позволить мне это сделать и поверить, что я действительно забочусь о ней.
— Конечно, нет! Финч, — я делаю шаг к ней, и она отступает, разбивая моё сердце, — ты действительно думаешь, что я просил бы тебя быть моим репетитором и действительно приходил бы на каждое занятие, если бы собирался использовать тебя только для того, чтобы ты сдала за меня экзамен?
Я вижу проблеск чего-то — надежды? — в её глазах, и я цепляюсь за него отчаянно.
— Я использовал репетиторство как способ провести с тобой больше времени, потому что ты мне нравилась, и я хотел стать лучше из-за тебя, — признаюсь я. — Пари — зачем бы я так старался получить хорошие оценки, если бы собирался использовать тебя в конце концов? Если бы мне было всё равно? — Я проглатываю ком в горле. — Почему я позволил тебе быть единственной девушкой, которую я пустил в свою комнату? Единственной, с которой я когда-либо делился своим прошлым? Почему я буквально избивал себя за то, что разочаровал тебя? — Я поднимаю руки, показывая ей свои разбитые костяшки пальцев.
Она ахает, и её глаза наполняются беспокойством, её тело напряжено, как будто она хочет протянуть руку и прикоснуться ко мне, показывая мне, что под её гневом всё ещё есть какая-то привязанность ко мне. Но она воздерживается от этого.
— Я люблю тебя, Оливия, — признаюсь я, чувствуя себя наиболее уязвимым и откровенным, чем когда-либо. — И я знаю, что не заслуживаю тебя. Я знаю это, но будь я проклят, если хотя бы не попытаюсь.
Слёзы в её глазах проливаются, когда она смотрит на меня, совершенно сбитая с толку.
— Я бы хотела тебе верить, — говорит она в конце концов, её голос — разбитый шёпот.
— Что? — выдыхаю я, переходя в режим полной паники. Я чувствую, что висну на краю обрыва на верёвке, и верёвка истёрлась до одной пряди. Я хватаю её за руки, умоляя её поверить мне. — Нет. Я люблю тебя, Финч, и я бы никогда намеренно не сделал ничего, чтобы причинить тебе боль.