— Зяблик? — её бровь взлетает вверх.
— Просто прозвище, — бормочу, не поднимая головы.
Вдруг рюкзак вырывают прямо из моих рук. Делайла прижимает его к груди и отталкивает мою руку, когда я пытаюсь ухватить его обратно.
— Почему Зяблик? — требует она, угрожающе выставив палец.
Я тяжело выдыхаю, оседая на спинку сиденья.
— Он был в классе Уилфорда, и…
— В классе у этого птичьего сумасшедшего? — морщится она.
Я бросаю ей красноречивый, недовольный взгляд.
Она закатывает глаза и театрально поднимает руки в «сдаюсь».
Этого хватает, я резко тянусь вперёд и выхватываю рюкзак из её рук.
— Эй! — возмущается она, но уже поздно. Она скрещивает руки, надувшись. — Ладно. И что там с классом Уилфорда?
Я ставлю рюкзак на пол, но взгляда глаза в глаза она от меня всё равно не добьётся.
— Я точно не знаю. Он говорил о зябликах, и… кажется, я напомнила Бронксу о них.
Её брови сдвигаются:
— Чем именно?
Я пожимаю плечами:
— Он сказал, что это тихие, мелодичные птички, которые почти никогда не покидают свой дом.
Она медленно кивает, переваривая услышанное.
— Так… так, — говорит она увереннее. — Это на самом деле мило. — И начинает умильно причмокивать, вызывая у меня новую волну смущения.
Я отворачиваюсь к окну, пытаясь усмирить лёгкое, абсолютно нелепое чувство радости внутри. Это же просто глупое прозвище.
Но стоило мне повернуть голову, как я замечаю, что она сияет, глядя на меня.
— Что? — ною я, желая, чтобы она перестала смотреть на меня так.
Её улыбка становится ещё шире:
— Он тебе явно нравится.
Я закатываю глаза:
— Нет.
— О, ещё как нравится, — тянет она самодовольно.
— Он просто вежлив.
— Да-да, говорят, он очень «вежлив», — хмыкает она с намёком.
Я краснею, намёк доходит мгновенно.
О «внеклассной» репутации Бронкса знает весь Гарнер. Я стараюсь не подслушивать сплетни… но я не глухая. Он популярен. У него есть выбор. И он этим пользуется.
— Ему точно не нравлюсь я, — уверяю я.
— Почему? Ты же горячая, — произносит она так, будто это непреложный факт.
Я бросаю ей кислый взгляд.
— Слушай, я знаю, ты раньше ни с кем… ну… — она неопределённо машет рукой, — но может, это твой шанс немного расслабиться? Повеселиться? Жить? Он милый, опытный и явно заинтересован. Я бы на твоём месте не думала ни секунды.
Я чуть ли не открываю рот:
— Ди… я… нет! — заикаюсь, чувствуя, как щеки превращаются в огонь.
Она лишь пожимает плечами:
— Твоё дело. Но будь я тобой, давно бы уже соблазнила этого парня.
Я снова стону, краснея и от абсурдности, и от того, насколько она уверена, что это возможно.
Потому что… нет. Парень, вроде Бронкса? На меня?
Да что вы.
И даже если бы вдруг…
Делайла во многом права.
Я действительно никогда не спала ни с кем, хоть однажды была близка. Это было на выпускном. Мой тогдашний парень, Ноа… четыре месяца идеального мальчика. Добрый, весёлый, семейный, церковный, спортсмен. Я думала, что ему можно доверять.
Он отвёз меня после танцев к себе «потусить», и я знала, что это значит, потому что родителей не было. Всё развивалось естественно, немного неловко, но я была готова. Готова показать ему своё тело. И свой шрам.
Но когда он увидел его, он застыл. Я увидела на его лице резкое смятение. А потом — отвращение.
Сгорая от стыда, я натянула платье обратно. И он не остановил меня. Наоборот, он всё ещё был готов заняться сексом… если я оставлю платье на себе. Но я уже видела, что ему неприятно.
Я ушла.
Неделей позже по школе уже ходила история, что я достаточно распущенная, чтобы раздеться, но слишком правильная, чтобы «дойти до конца». А ещё, что у меня есть «странный шрам». Он рассказал друзьям, а друзья остальным. И всё. Косые взгляды. Шушуканье.
Я чувствовала себя уродом. Обещала себе, что больше никому не дам доступ к себе, если не буду уверена в нём полностью.
С тех пор возможностей особо и не было, я зарылась в учёбу. Так легче прятать секрет. Легче избегать разговоров. Я даже Делайле не сказала, не потому что боюсь, просто… слишком личное. Может, когда-нибудь наберусь смелости.
Но пока… большинство ребят из моей старой школы уехали, и мне удалось сохранить и секрет, и легенду, что я вроде бы всегда жила здесь.
— Ладно, давай без истерики, — говорю я. — Он дал мне прозвище. Это ничего не значит. — Я вздыхаю. — И вообще, у него, кажется, есть девушка.