Челюсти онемели от напряжения. Гроу кивнул.
Паж толкнул двери и торжественно представил гостя. Гроу следовало подойти к герцогу и преклонить колено. Он сделал несколько шагов, ноги одеревенели.
Из-за стола одновременно поднялись четверо: герцог Пайрон, его жена Сия, Исвена и низенький старик с пушистыми белыми волосами, в котором Гроу не без труда признал своего наставника, магистра естественных наук Балора Вадо.
Великие предки, как же он постарел!
Внутренний голос совпал с восклицанием герцогини.
– Такой юный! – хрупкая женщина с высоким лбом и бесконечно уставшими глазами, нерешительно посмотрела на Исвену, и та кивнула, словно говоря, «да, это наш герой». Герцогиня протянула руки и устремилась на встречу Гроу, синее платье взметнулось. Зарыдав, Сия упала на пол и отчаянно стиснула его ноги.
Исвена шагнула к ним и приоткрыла рот. В ее глазах тоже блестели слезы. Наставник наложил на себя и окружающих священные знамения, начертив в воздухе треугольники.
– Элледи? – голос у Гроу предательски дрогнул, он подал руку, но бедная герцогиня жеста не заметила.
– Милая, вы же обещали… – герцог осторожно поднял жену и улыбнулся. – Простите, граф. У женщин слезы близко. Мы готовили речь, но словами не выразить ту признательность, безмерную благодарность, радость… все светлые чувства, переполняющие наши сердца.
Стройный и высокий, с приятным, почти не постаревшим лицом Пайрон посмотрел так, словно повстречал давнего друга:
– Истинный герой… – он обхватил Гроу за плечи и прижал к себе.
Гроу уткнулся лбом в подбородок дяди. От лица отхлынула кровь. Он пошатнутся, и услышал над собой голос Пайрона:
– Вам плохо?
– Нет. – Он высвободился. Перед глазами заплясали красные мушки.
Было что-то ужасно нелепое в сложившейся сцене и ее участниках: молящийся наставник, который теперь, вероятно, занимался воспитанием Ансела, изможденная Сия, вытирающая глаза платком, Исвена, заботливо придерживающая ее за локоть, и заклятый враг, взирающий с такой теплотой, что обвинить его в скрытой жестокости мог только бесчувственный чурбан, совершенно не разбирающийся в людях.
Гроу чурбаном не был. Он определял негодяев раньше, чем они раскрывали рты или хватались за оружие. И тем не менее перед ним был безжалостный убийца.
– Прошу, дорогой граф, чувствуйте себя как в родовом доме, – продолжил герцог. – О вашем подвиге мы громко объявим вечером и устроим пир. Но сейчас мы хотели познакомиться с вами прежде всего как благодарные родители спасенного вами мальчика. И выполнить просьбу Ансела.
Чего еще от него хочет принц?
Он приподнял брови, показывая, что внимательно слушает и ослабил воротник парчового дублета с пришитыми к нему пышными рукавами.
– Наш сын, невзирая на слабость, с жаром просил о встрече. Он хочет лично отблагодарить вас.
Гроу прекрасно помнил странный разговор с Анселом там, в незнакомом мире, и невинное пожелание брата «ты должен умереть». Помнит ли все это мальчишка? Разболтает ли раньше времени, что перед ним двоюродный брат? Во сне, похожем на видение, он называл Гроу своим убийцей. Вот это знать окружающим совсем ни к чему. Свою ошибку он исправил.
– Если принц слаб, я могу навестить его после празднества.
– Да… я думаю, это разумно. – Герцог посмотрел на жену, а после на Баларо.
Наставник словно почувствовал его взгляд и качнул головой:
– Такого снисхождения Ансел нам не простит, Ваше Величество. Он соберется на пир, и никакие лекари и назидания его не остановят.
Гроу мысленно хмыкнул. К его капризам магистр не был так мягок.
Пайрон дотронулся до подбородка.
– Вы правы, магистр.
– Граф Марсини, – тихо произнесла Сия, прижав платок к груди, – ваш визит настроит Ансела на выздоровление. Я чувствую.
Ну-ну. Мальчишка или выставит обвинения, или захочет развлечься и попросит рассказать байки про чудовищ. Что из этого хуже?
– Как вам угодно, – поклонился Гроу.
Он повернулся к украшенной янтарем резной двери, за которой скрывался коридор в мужскую часть замка. Вот только граф из Лирона не мог этого знать. Гроу пропустил вперед пажа. Игра продолжилась.
Оказалось, что Ансел занимал его спальню, словно не было во дворце дюжины других прекрасных комнат, просторнее и светлее.
Первым в глаза Гроу бросился его собственный детский портрет, висевший на противоположной от двери стене: милый мальчик с дубовой веткой в руках, символом священной власти, застенчиво улыбался и напоминал девочку. Слева от него висел портрет деда, человека с волевым лицом, прямыми бровями и рельефными, плотно сомкнутыми губами. В этой мрачной сосредоточенности Гроу узнал себя настоящего.