– А почему люди вообще встречаются? – вопросом на вопрос ответил парень, глядя на дорогу. – Чтобы не быть одинокими и чувствовать какую-никакую стабильность. Согласись, всегда приятно осознавать, что в мире существует человек, к которому ты в любой момент можешь вернуться. Что-то вроде спасательной шлюпки посреди вод бескрайнего океана.
– По-твоему, все люди вступают в отношения только из-за личной выгоды?
– Так или иначе.
– Но как же любовь и чувства? Разве двое не могут быть вместе только потому, что им искренне нравится быть друг с другом?
– Никто не может быть счастлив вечно, Мелинда. Рано или поздно чары любви рассеиваются и отношения превращаются в привычку.
– Я лично знаю людей, проживших в любви и гармонии долгую жизнь, – серьезно сказала она. – Мои бабушка с дедушкой любили, заботились и оберегали друг друга до самой смерти. Я готова поклясться искренностью их чувств, потому что в присутствии друг друга… их лица сияли от счастья. Они были как две половинки одного целого, когда дедушка умер, бабушка сильно изменилась. Словно после его ухода, умерла и какая-то часть ее самой. – Тяжело вздохнув, Мелинда задала вопрос, но таким тихим и отстраненным голосом, что прозвучал он скорее как абстрактное обращение к кому-то невидимому: – Разве это не любовь?
– Я не отрицаю, что примеры счастливой совместной жизни существуют. Просто считаю, что это большая редкость, вот и все. – Резким небрежным жестом Тэрон смахнул с глаз выбившуюся из-под шапки челку. – Знаешь, я ведь и сам когда-то влюблялся и, что самое интересное, размышлял в точности, как ты сейчас. Тогда мне казалось, что любовь – это самое прекрасное и возвышенное чувство, которое только может испытать человек. Когда старшие и более опытные смеялись над моей юношеской сентиментальностью, про себя я называл их черствыми кретинами. Я был убежден, что счастье есть, и что вот оно – стоит прямо передо мной, в обличии милой, прекрасной девушки, которая на тот момент была уже моей. Но через несколько лет, когда наши отношения превратились в сплошную заурядность, я понял, что обманывал сам себя. – Тэрон широко зевнул. – Если откинуть в сторону всю романтизацию, то от этого чувства нет никакой пользы. Оно лишь приводит к безумию и приносит окружающим сплошные проблемы.
– О чем ты?
– Твоя тактика – цепляться к каждой произнесенной мной фразе? – осведомился парень намеренно равнодушно.
– Нет, просто хочу узнать причину, почему ты это сказал.
– Просто потому, что я так думаю.
– Хотелось бы подробнее.
Уставившись на Мелинду с каким-то странным блеском в глазах, через секунду уголки его губ приподнялись в улыбке.
– Ты настоящая заноза, вампирка. Знала об этом?
Мелинда не ответила, и Тэрон перевел взгляд обратно на дорогу.
– Ладно, если тебе действительно интересно, на чем держится моя философия, я объясню на ярком примере из личного опыта. Когда-то давно моя извращенка-мать влюбилась в своего двоюродного брата и частично разрушила наши с сестрой жизни. После развода с отцом, любившего ее больше всего на свете, она вернулась в Штаты и сошлась с Натаниэлем, который, как оказалась, этому разводу поспособствовал. Если бы у матери была капля здравого смысла, мы с сестрой хоть отчасти имели бы нормальное детство. – Тэрон закусил губу и покачал головой. – Но нет, этого не произошло, потому что после ее смерти моему дяде взбрела в голову идея: взять меня и Джубили под свою опеку, чтобы таким образом – а я, чтобы ты знала, до сих пор не могу найти в его поступке ни капли логики – воздать дань уважения умершей возлюбленной и как следует испортить нам жизнь. Вместо того чтобы вернуться к отцу в Германию, мы остались чахнуть в проклятой Луизиане под попечительством тирана.
Мелинда прекрасно помнила рассказ Аллана о нелегком детстве Тэрона. Однако не припоминала подробностей, чтобы развод Ариэлы и Манфреда спровоцировал Натаниэль, и чтобы у детей была возможность остаться с отцом. Наоборот, она слышала версию, что «слишком занятой» папаша не захотел воспитывать собственных детей и оставил их на попечительство Форбсов.
– А почему вы не смогли вернуться к отцу?
– Когда известие о смерти мамы дошло до отца, стал решаться вопрос о нашей с Джубили участи. Пока дед вел переговоры с папашей и уже собирался отправлять нас на родину, Натаниэль втайне поехал в Германию.
К тому моменту факт отношений матери и Нейта был широко известен и добрался даже через океан, до графства отца. Он знал как о беременности мамы, так и о ее глубоком помешательстве на двоюродном брате. По приезде Нейт сказал отцу, что не может отдать детей, поскольку оставить меня и Джубили с ним было последним желанием Ариэлы. Нейт также соврал, что мы его очень любим, а несмышленая малышка Джу уже называет его папочкой. Наш отец был слишком серьезным человеком, а потому воспринял слова соперника соответствующим образом и, исполняя «последнее желание» любимой, отступился от намерения вернуть нас домой. Помню, что когда дед получил от папы письмо, в котором тот отзывает предложение забрать нас на родину (ссылаясь, конечно же, на огромную рабочую занятость), то чуть не взорвался от негодования. Впоследствии отец даже не пытался с нами связаться, и мы, зная, что папа от нас отказался, были на него в обиде. Эта версия оставалась правдивой до моего семнадцатого дня рождения. В тот день я знатно напился, а когда пришел домой, стал высказывать Нейту все, что о нем думаю. Естественно, говнюк принялся распускать руки и говорить, какой я отвратительный и неблагодарный щенок. Он дотащил меня до своего кабинета, где и преподнес мне два лучших подарка на именины – рассказал всю правду и отдубасил, оставив огромную крестообразную отметину, которая украшает мою симпатичную рожу и по сей день.