Тем временем смотр подошел к концу, и пока Чарторыйский командовал садиться на коней, полковой трубач приложил к губам свою трубу, звук которой был приятнее и легче, чем у труб эскадронов. Сначала он дал простой одиночный сигнал, а затем сигнал «Вперед!». Я понял, что теперь к нам должен подойти эскадрон, обозначенный в полку номером один. И действительно, эскадрон, который я видел стоящим первым, двинулся к нам.
— Чарторыйский, — сказал полковник, — у вас уже есть два офицера в качестве командиров взводов, а Шюсслер присоединится к вам завтра, не так ли?
— Так точно, — ответил Чарторыйский.
— Тогда передадим, — сказал полковник, — прапорщика, — он имел в виду меня, — в другой эскадрон.
После этих слов Чарторыйский двинулся прочь, а следующий эскадрон, по четыре всадника в шеренге, подошел к нам. Они вставали в линию лицом к полковнику. Но кого это я увидел издалека — высокую, худощавую фигуру, огромный кивер из меха опоссума со звездой — едущим впереди? Немецкий гусар Боттенлаубен, встреченный мной вчера в ложе эрцгерцогини! Когда эскадрон закончил построение, мой знакомый скомандовал обнажить сабли — они вышли из ножен пучком сверкающих лучей и уперлись в бедра всадникам — затем дал команду «смирно», приблизился к полковнику, приветствовал всех своей большой, сильно изогнутой саблей и сообщил количество солдат в своем эскадроне.
Он очень хорошо управлялся с австрийскими солдатами. Я был крайне удивлен, увидев его здесь. Полковник приказал убрать сабли в ножны, Боттенлаубен повторил его команду солдатам, одновременно убирая свое оружие. Полковник пожал ему руку. В это же время Боттенлаубен заметил меня, улыбнулся и кивнул мне. Полковник был изумлен. Я поздоровался.
— Вы знаете прапорщика? — спросил он.
— По Белграду, — ответил Боттенлаубен и вновь улыбнулся.
— Ах да, — сказал полковник, не узнав обо мне ничего нового. Он приказал всем спешиться и показать ему каждую лошадь. Боттенлаубен отдал соответствующие команды. Я наклонился к адъютанту и спросил его, почему этот немецкий гусар здесь.
— Это, — ответил адъютант, — граф Отто Боттенлаубен из немецкого гусарского полка Гросенхайн. Откомандирован к нам по офицерскому обмену, мы послали к ним ротмистра барона Дьедонне. Это саксонский гвардейский полк. Граф с нами уже несколько недель, то есть сначала он добирался поездом и не успел прибыть на Украину: наш полк как раз отвели сюда. Ты знаешь его? Вчера он действительно был в Белграде, эрцгерцогиня пригласила его в театр, потому что он из знатного рода, в родстве с императорами или что-то в этом роде, родственник нескольких королевских фамилий. Но он не только элегантен, но и весьма умен.
Тем временем смотр продолжался. Полковник провел еще несколько выборочных проверок, но на этот раз убедился, что все в порядке, Боттенлаубен поблагодарил его за замечание о том, сколь тщательно он подготовил своих людей. Полковник, который вообще обращался к Боттенлаубену с уважением, еще раз его похвалил.
— У нас есть распоряжение, — прошептал мне адъютант, — всячески его поддерживать. Дьедонне написал нам, что граф очень популярен среди гусар.
— Конечно, — ответил я. — Но он еще и замечательный человек, этот Боттенлаубен, — добавил я рассеянно.
Я снова взглянул на штандарт, точнее на Хайстера, а еще точнее — на его спину и на древко штандарта. Почему-то его спина раздражала меня — наверное, потому, что все время была у меня перед глазами.
Ничего другого я видеть не мог, потому что Хайстер должен был держаться за спиной полковника. Тем не менее я заметил, сколь надменные манеры у этого прапорщика. То есть мне показалось, что его манера нести штандарт — надменная. Я сказал себе, что он мог бы носить его скромнее. В конце концов, он ничего не мог поделать с тем, что оказался самым старшим прапорщиком в полку. Но вел он себя так, словно только у него лично было исключительное право носить штандарт. Он ни с кем не разговаривал, и я напомнил себе, что ему так положено, но этот факт все равно меня раздражал. Еще мне не понравился жест, которым он прижал к себе древко, протягивая мне руку при знакомстве.