— Но откуда можно знать, что рядовые не подчинятся приказам?
— Настроения среди рядовых известны. И, не отдавая приказ для марша из Эрменьеша, можно по крайней мере избежать конфуза. Так что формально пока еще ничего не произошло. Но даже если бы что-то произошло, то есть если бы гусары отказались выступить по уже отданному приказу, то они могли хотя бы создать видимость права на это, а именно сослаться на волю своего правительства, которое против того, чтобы венгерские войска покидали страну. А как быть с нами?
— С кем — снами?
— С нашим полком и другими полками дивизии. У нас здесь есть польские и русинские бригады, плюс выходцы из Верхней Силезии. В полку тосканских улан также есть поляки и русины. Германский Королевский полк почти полностью немецкоязычный, среди них совсем немного чехов, а драгунский полк Кейта почти чисто чешский. Если наша дивизия получит приказ перейти Дунай, наши рядовые могут последовать примеру гусар и заявить, что они тоже никуда не пойдут. Чехи скажут, что будут защищать только Богемию, поляки — Галицию, румыны — Буковину и так далее. Всем вместе будет очень непросто перейти Дунай.
Боттенлаубен безмолвно смотрел на него.
— Да, — вступил в разговор Кох, — рядовые не хотят идти за Дунай. Я знаком, — и он немного покраснел, — с несколькими девушками в деревне, с которыми я время от времени общаюсь, и они спрашивали, правда ли, что нам скоро придется уехать. Да, ответил я, к сожалению. То есть я сказал это только из вежливости по отношению к девушкам — «к сожалению». Но рядовые, сказали девушки, с вами не поедут. Я спросил их, почему нет. Потому что, по словам девушек, рядовые больше не хотят отправляться за Дунай. Говорят, что в Сербии французы всех возьмут в плен.
После этого куртуазного откровения он, смутившись, закурил сигарету.
— Да, — сказал я, — сегодня утром, когда я проезжал полк тосканских улан, я разговаривал с капралом, который вел себя так необычно, что мне пришлось накричать на него. А потом наш адъютант сказал мне, что и здесь были всякие эксцессы — дезертирство и тому подобное. Если отказались повиноваться гусары, то и наши рядовые вполне могут перестать подчиняться.
Пока мы обсуждали сложившееся положение, Боттенлаубен переводил взгляд с одного на другого и внезапно ударил кулаком по столу:
— Нет, я не хочу больше этого слышать! Вы все с ума сошли! Рядовые не перейдут Дунай! Приказ получили, но не пойдут! Что у вас с дисциплиной?! Приказ еще только ожидается, а вы сидите и обсуждаете, выполнят они его или нет! Это действительно возможно только здесь! Хотел бы я посмотреть, осмелится ли кто-нибудь из наших парней даже мечтать о том, чтобы не подчиниться приказу! Это было бы… Это было бы… Что ж!
Он откинулся назад в кресле и, скрестив ноги, уставился в потолок. Долгое время никто из нас не произносил ни слова, затем Аншютц спокойно сказал:
— Граф Боттенлаубен, вы не можете понять. Вы здесь не в своей армии, а в нашей. У вас, если не считать нескольких исчезающих меньшинств, одни только немцы. А у нас кроме нескольких немецких полков есть венгерский, чешский, польский, итальянский, хорватский и черт знает какие еще. Тем не менее наша армия благодаря своим офицерам всегда была знаменитой, великой армией. Были времена, когда она была первой армией Европы, и сотни офицеров с вашей родины, граф Боттенлаубен, приезжали, чтобы служить вместе с нами. Потому что слава этой армии была оправдана. Ее репутация была создана и умножена силами многих народов. Часто солдатам приходилось сражаться против народов, представители которых были в наших собственных рядах. Тем не менее армия никогда не подводила. Но то время прошло. Если для немцев ощущать себя единой нацией — честь и долг, то вам должно быть понятно, что другие народы тоже начинают ощущать себя нациями. Мы сохраняли эту армию, эту империю вместе столько, сколько могли. Не стоит этого недооценивать. Мы такие же немцы, как и вы, граф Боттенлаубен, мы объединили вокруг себя нашей волей, нашей честью, нашей кровью группу народов, несравненно большую, чем мы сами. Мы дали им все, что могли. Это долг немцев. Мы сделали их взрослыми. Теперь они уходят от нас. Это право этих народов. Как немцы, мы свою миссию выполнили. Но, как солдаты, как офицеры, мы знаем, что будем верны нашему долгу до конца.
Боттенлаубен, который больше не смотрел возмущенно в потолок, поглядел на Аншютца, затем опустил взгляд и сказал:
— Конечно, дорогой друг, конечно! Я ни на секунду не сомневался, что вы знаете, что делать. Я просто не хочу, чтобы вы видели наших солдат в черном свете. Мне кажется, вы слишком пессимистичны, поймите меня правильно! Мы, немцы, оптимисты.