Вставая из-за стола, он сказал:
— Мы можем утешить себя тем, что не одиноки в своих мытарствах. Пехота, которая прибыла в город, покинула фронт, потому что тоже взбунтовалась.
Мы смотрели на него, ничего не говоря.
— Вы не заметили? — спросил он. — Что ж, вчера я сказал вам, что вы не чувствуете солдат.
И он вышел из комнаты.
Некоторое время все молчали, а затем Аншютц произнес:
— Мы почувствовали, что армия утратила единство.
Кляйн добавил, что Чарбинский все утро давал по телефону различные указания и что он сам, Кляйн, сумел понять из этих телефонных разговоров, что фронт фактически распущен. Отдельные части и обозы, включая артиллерию, шли с юга всю ночь, прошли через город, часть по железнодорожному мосту, часть по понтонному, чтобы занять венгерский берег. По приказу или без оного. Все они должны были пройти через Белград, потому что мостов через Дунай вокруг больше нет.
Подтверждением его слов прозвучали глухие, громкие шаги пехоты, показавшейся из переулка. Мы подошли к окнам, открыли и стали смотреть вниз. Улица была полна усталых, грязных, утративших дисциплину солдат, бредущих с юга на север.
Мы стояли и молча смотрели на них, потом закрыли окна и вернулись к столу. Мы пытались обсудить наше положение, но не получалось. Вместе с Аншютцем и Боттенлаубеном я оставался в столовой примерно до пяти часов. Аншютц высказал странную мысль, что все дурное началось с появления Хакенберга. После того, как тот предсказал смерть Хайстера, начался мятеж, и, возможно, он произошел только потому, что солдаты услышали его речи. Не было бы мятежа, Хайстер бы не погиб. Так что, возможно, мятеж возник потому, что Хайстер должен был погибнуть. Аншютц сказал это так серьезно, что после паузы изумленный Боттенлаубен спросил, не сошел ли он с ума. Аншютц ответил, что до сих пор никогда не был суеверным. Но когда Хакенберг разговаривал с Хайстером, он почувствовал себя плохо. И если причиной этого был не сам Хакенберг, то несчастье, вероятно, уже витало в воздухе. А речи Хакенберга стали лишь катализатором этой грозы.
— Не понимаю, — воскликнул Боттенлаубен.
— Я тоже не понимаю, — ответил Аншютц, — но возможно, его предназначение было в том, чтобы указать на связь между событиями.
— Но погиб не только Хайстер, — воскликнул Боттенлаубен, — та же участь постигла сотни других!
— Поэтому сейчас, — продолжал Аншютц, — я должен признать, что сам испытывал искушение согласиться с ним в некоторых вещах.
Аншютц говорил так убежденно, так веря в свои слова, что мы забеспокоились о его психическом состоянии.
— Так что же, — сказал наконец Боттенлаубен, — появление Хакенберга имело какой-то скрытый смысл?
— Да, — ответил Аншютц, — тогда мы этого не знали, но в армии, как и в самом Хайстере, уже поселилась порча. Теперь же, после всего, что произошло, нам будет лучше с новым народом и новой армией. Нужно освободить место.
— Что ты говоришь!.. — закричал было Боттенлаубен, но его перебило появление Кляйна.
Он посмотрел на нас и сообщил, что Чарбинский только что продиктовал ему приказ о выступлении полка. Завтра.
— Куда? — спросил Боттенлаубен.
— Обратно за Дунай, — сказал адъютант.
— Назад? — продолжил допрос Боттенлаубен. — По чьему приказу?
— Не по чьему, — ответил Кляйн, — это решение Чарбинского.
Он, Кляйн, пытался возражать, но Чарбинский заявил, что бессмысленно оставаться на этом берегу реки, тут мы в опасности. В любом случае здесь все потеряно. Солдаты были совершенно правы, не захотев переходить Дунай, и, если вы заставите их остаться, они попросту дезертируют, и скоро может оказаться вообще невозможным перебраться на другой берег.
Тут Боттенлаубен молча надел фуражку и в два прыжка выскочил из комнаты. Он побежал к Чарбинскому, а адъютант последовал за ним. Кляйн не присутствовал при споре между гусаром и драгуном, но по неописуемой ругани, доносившейся из полковой канцелярии, заключил, что Боттенлаубен вместо того, чтобы согласиться, что полку следует отправиться за Дунай, через который его только что перевели с такими потерями, решил арестовать Чарбинского и сам возглавить остатки полка. Чарбинский кричал, что Боттенлаубен — чертов пруссак и что это не его дело. Впрочем, приказ об отступлении так и не был отдан.
На ужин Чарбинский не пришел. Позже Антон сообщил нам, что слух об отступлении и его отмене каким-то образом просочился к солдатам и рядовые клянут нас за это. Боттенлаубен немедленно захотел встретиться с ними лицом к лицу. Вооружившись как следует, Боттенлаубен, Аншютц и я вышли на улицу. Боттенлаубен оказался посреди толпы солдат.