Я ответил, что сквозная пулевая.
— Вот как? — отозвался он. — Вот же эти современные пули! Они пройдут тебя насквозь.
Он выглядел так, будто снова вот-вот потеряет сознание.
— Граф, — крикнул я, — держитесь! Скоро приедет доктор!
Боттенлаубен ответил не сразу, он все еще лежал с закрытыми глазами, казалось, преодолевая слабость. Через несколько минут он снова открыл глаза.
— Юнкер, — пробормотал он. — Подойдите ближе. Я… я не могу говорить громко.
То, как он заговорил со мной, отозвалось уколом в моем сердце. Я наклонился к нему.
— Юнкер, — прошептал он, глядя на меня широко раскрытыми глазами, — в конце концов, это выход.
— Какой выход, граф Боттенлаубен? — пробормотал я.
— Не пугайся так, юнкер, — сказал он, и тень улыбки мелькнула у него на губах. — Это так мило с твоей стороны жалеть меня… Но столько людей уже погибло… Может быть, действительно нет больше смысла пытаться выжить любой ценой, почему бы и мне тоже не…
— Граф Боттенлаубен, — воскликнул я, — о чем вы говорите! Врач будет здесь через минуту, перевяжет вас, и вы…
— У тебя, — сказал он, — все будет по-другому. Ты еще очень молод. Ты вернешься… и, — тут он снова улыбнулся, — доставишь домой свой штандарт… Но я…
— Боже мой, граф Боттенлаубен, — сказал я, — держитесь! Не говорите таких вещей. Соберите силы, они вам понадобятся, пока повязка…
Я замолчал, потому что его лицо стало совершенно белым.
— Все в порядке, — прошептал он.
Несколько минут он лежал неподвижно, и мы со страхом смотрели на него. Наконец, уже не открывая глаз, он снова заговорил.
— Юнкер, — сказал он, — другие… у них все хорошо.
— У кого?
— У… других, — и добавил, — у армии.
— Какая армия, граф Боттенлаубен?
Он не ответил и начал хватать ртом воздух.
Я протянул ему руку, и он крепко сжал ее.
— Это очень сложно, — прошептал он.
У меня перехватило дыхание.
— Это ужасно сложно. Я…
С этими словами он опять потерял сознание. На лбу его выступил пот. Священник спросил меня, католик ли Боттенлаубен. Я не сразу понял, что он имеет в виду.
— Нет, — сказал я тогда, — я думаю, он лютеранин… наверное… я не знаю…
Вскоре появился доктор. Он посмотрел на Боттенлаубена и какое-то время не знал, что делать, нам пришлось приподнять раненого, доктор снял с него повязку, из раны все еще сочилась кровь. Она протекла сквозь полотенца и расплывалась на кровати. Врач наложил новый бинт. Чуть позже Боттенлаубен начал бредить. Я думаю, он говорил с Аншютцем.
Он умер около десяти вечера.
Я просидел с ним до полуночи, глядя на его лицо. Затем я встал, залез в левый карман его доломана, которым он был укрыт, и вырвал офицерский медальон, вшитый в него.
— Господин священник, — сказал я, заглядывая в медальон, — этот умерший — граф Отто фон Боттенлаубен-и-Хеннеберг, ротмистр гусарской королевской саксонской гвардии. Похороните его. Деньги, какие найдете в его форме, потратьте на похороны, остальное отдайте бедным. Здесь написано, кому следует сообщить о кончине графа.
С этими словами я вручил ему медальон. И вышел из дома.
Наш кучер со своей бричкой все еще стоял перед крыльцом. Он сказал, что в нас попали минимум две пули и что одна лошадь ранена. Как вернуться, он не знает.
Я пожал плечами, дал ему денег и ушел.
Я дошел пешком до Дюрнкрута и там втиснулся в один из переполненных солдатских поездов, которые все еще продолжали ходить.
Мы прибыли в Вену около шести.
Но поезд остановился, не дойдя до вокзала. Дальше предстояло идти по рельсам. Антон ждал меня на вокзале. Он сразу же спросил, где Боттенлаубен. Я рассказал ему, что случилось, мы старались не смотреть друг на друга.
Наконец мы прошли через здание вокзала и вышли на улицу.
В небе уже полыхал рассвет.
12
Мы поехали на квартиру Кренневиля. Сам Кренневиль, сказал Антон, когда мы сели в машину, еще не вернулся. Квартира стояла запертой, ему, Антону, пришлось позвать привратника отпереть ее — после того, как он отвел Резу к ее родителям. Наша машина была старым французским авто. У нее были твердые колеса, и они ужасно гремели. Антон сказал, что родители Резы живут недалеко от посольств на Реннвеге. Отец Резы — председатель чего-то. По крайней мере, так к нему обращались слуги. По словам Антона, Ланги производили впечатление очень богатых. Он пришел к выводу, что Реза очень хороший человек. Что нам теперь делать? Армии больше нет. Войска, которые выступили против Италии, вернулись через Австрию — бросив обозы, лошадей, артиллерию и все имущество. Однако никого не грабили. Всякий сброд, конечно, грабит кое-где, на вокзалах и за городом. Но нигде не стреляют. Император в Шенбрунне. Есть национальное правительство, но есть по-прежнему нечего. В закусочных в девять вечера гаснет свет. Потому что нет угля. Реза сказала, что мне нужно навестить ее родителей. Он, Антон, о многом успел поговорить с Резой. Она ему очень нравится. Он ей обо мне рассказывал. Я должен пойти к ней.