— Лучше бы смыло, — мрачно буркнул парень из NASA. — Потому что если нет, то через неделю мы начнем жрать друг друга.
— Заткнись, — беззлобно сказал лысый. — Сначала съедим тебя.
Они говорили о смерти миллионов так, словно обсуждали проигрыш любимой бейсбольной команды. Это была защитная реакция, превратить ужас в тактическую задачу. Оливия послушала их минуту и пошла дальше. Ей не требовалась тактика. Ей нужно было просто дышать.
Родители. Дейли-Сити. Пригород Сан-Франциско. Мама, которая наверняка готовила ужин. Папа, который смотрел бейсбол.
«Они близко к городу, — бесстрастно констатировал её мозг. — Ударная волна. Если не она, то пожары. Мост Золотые Ворота, скорее всего, рухнул».
Она представила свою кухню. Фикус Феликс.
«Джессика обещала его поливать. Джессика…»
Подруга работала в центре. В высотке. Джессики больше нет. И фикуса нет. И квартиры с видом на туман тоже нет.
А работа? Кевин со своими «гавкающими цветами». Оливия усмехнулась, и этот смешок вышел страшным. Насколько же ничтожными, пыльными и глупыми казались теперь все эти дедлайны, правки, споры о шрифтах. Весь этот цифровой шум, которым они заполняли свою жизнь, исчез за секунду.
Марк. Он собирался в Лондон. Был ли он ещё в Сан-Франциско? Или уже улетел?
«Всё равно, — подумала она. — Лондона тоже нет. Европы нет».
Её любовь, её боль, её обида на него, всё это сгорело в термоядерном огне. Не осталось даже пепла, чтобы оплакать.
Девушка почувствовала себя пустой. Выпотрошенной. Как будто кто-то выключил свет в её душе, и она осталась одна в тёмной комнате без дверей.
Прошел час. Самый длинный час в истории человечества. Паника немного улеглась, сменившись тяжелой, давящей апатией. Люди, устав кричать и бегать, начали собираться группами, ища утешения в присутствии других. Экипаж, вышколенный и профессиональный, разносил воду и пледы. Официанты, у которых тоже погибли семьи, продолжали работать, потому что работа стала единственным, что удерживало их от безумия.
Лайнер принялся менять курс. Это было ощутимо. Гигантская махина накренилась, совершая широкий разворот. Вибрация палубы изменилась. Снова ожили динамики.
— Говорит капитан Йенсен.
Голос звучал ещё более устало.
— Ситуация прояснилась ровно настолько, чтобы мы могли принять решение.
Он сделал вдох, слышимый во всех уголках корабля.
— Возвращение в порт приписки Форт-Лодердейл невозможно. Побережье Флориды недоступно. Мы получили подтверждение о высоком уровне радиационного заражения вдоль всего Восточного побережья США.
В толпе кто-то снова всхлипнул, но его быстро шикнули. Все хотели слышать.
— Европа также закрыта. В Северной Атлантике небезопасно. Мы одни.
Капитан говорил правду. Это была та жестокая честность скандинава, который не видел смысла лгать перед лицом Рагнарёка.
— Мною, совместно со старшими офицерами, принято решение идти на юг. Мы уходим из зоны действия преобладающих ветров, которые могут нести радиоактивные осадки. Наша цель, Малые Антильские острова. Конкретно — остров Сен-Мартен или, если потребуется, дальше на юг, к побережью Южной Америки. Там, по нашим расчетам, инфраструктура могла уцелеть, и уровень угрозы минимален.
— Путь займет несколько дней. У нас достаточно топлива и провизии. Я прошу вас экономить воду. Все развлекательные мероприятия отменены. Мы вводим режим комендантского часа на открытых палубах в ночное время. Мы будем держать вас в курсе. И помоги нам всем Бог.
Корабль ложился на курс 1-8-0. Строго на юг. Прочь от горящего дома. Прочь от цивилизации, которая покончила с собой.
Оливия не ушла с палубы даже после объявления комендантского часа. Никто её не прогнал. Члены экипажа, патрулировавшие борт, просто проходили мимо, отводя глаза.
Она перешла на корму. Туда, где за лайнером тянулся широкий, пенистый след, шрам на теле океана. Горизонт на севере, там, где остались США, странно светился. Это не было солнце. Это было багровое, болезненное зарево, едва заметное, но пульсирующее, как гноящаяся рана. Зарево пожаров, охвативших континент.
Оливия смотрела на эту полоску света и понимала, что смотрит на похороны своей жизни. Она не плакала. Слёзы казались чем-то детским, ненужным. Вместо этого пришло осознание неизбежности.