Я охреневаю с открытым ртом, пока он вставляет ноги в ботинки и накидывает куртку – ту самую, что спасла меня от обморожения. Я безропотно плетусь за ним, но встаю, как вкопанная, когда он приводит меня на набережную, ставшую местом нашего знакомства. Эзра мягко подталкивает меня под лопатки. Прямо к берегу, где совсем недавно я отплевывалась от воды после своего несостоявшегося самоубийства.
— Похоронить здесь негде, но так даже лучше, - изрекает Эзра. Он приседает на корточки и трогает воду кончиками пальцев. Я мнусь позади него, окончательно сбитая с толку.
Что происходит?! Как это все понимать?
— Хочешь что-нибудь сказать напоследок? – спрашивает Эзра через плечо, не глядя в мою сторону.
Сказать напоследок?
Он убьет меня?
Утопит?
А-а-а! Помогите! Сраные милениалы! Мне не помешал бы телефон с чатом-GPT, чтобы задать ему свою сотню вопросов, но он по-прежнему в квартире этого психа. Я беспомощна. Брошена на произвол судьбы и премудрые нейросети меня не спасут.
Я слишком долго туплю. Эзра вздыхает, и наконец поворачивается ко мне. По мне видно, что я нуждаюсь хоть в каких-то объяснениях. Только я рано раскатала губу – он молча выпрямляется во весь рост, и, приблизившись, всучает коробку в мои замерзшие, трясущиеся от волнения руки. Это уже не паническая атака. Это десять панических атак в одном флаконе.
— Прощальное слово, - шепчет Эзра мне прямо на ухо, склонившись так близко, что я едва не вскрикиваю, - можно про себя. И отдай ее реке.
— Это не мой сраный питомец! – вырывается у меня, - не то…
— Нет, - соглашается он, и его холодные, чуть влажные пальцы, поглаживают мои трясущиеся кисти, мертвой хваткой вцепившиеся в коробку, - это – ты, Синди. Та твоя часть, которую ты хотела убить, когда шагнула с моста. Отпусти ее.
Я не смотрю на него. Я смотрю на мост – отсюда он такой огромный, что, кажется, спрыгнув с него, попросту невозможно уцелеть. Наверное, мы оба мертвы – и это какая-то уродливая жизнь после смерти. От одной этой мысли холод пробирается мне под одежду, пронизывает до самых костей. Ветер ерошит наши волосы. Я и не заметила, когда он поднялся. А еще – идет снег – пока теплый, таящий в полете, но первый в этом году.
Ладно. Хорошо. Будь по-твоему.
Я шатко опускаюсь на колени, придерживаемая заботливыми руками Эзры, и кладу коробку на черную поверхность реки. Не отпускаю, а жду, наблюдая, как волны вгрызаются в пестрый картон. Я закрываю глаза. Это просто такой аутотренинг. Потом я спрошу у Эзры, не является ли он каким-нибудь хитровыебанным коучем, что помогает людям справиться с жизненными трудностями всякими неординарными методами.
Я пообещаю на него подписаться, если только он отдаст мой телефон.
В голове пусто. Мне никак не подобрать подходящие слова для «прощальной речи», словно я забыла свой родной язык. Потому я просто тихо говорю:
— Прощай.
Я выпускаю коробку. Она идет ко дну, а через минуту ее уже не видать. Течение забирает ее себе. И мне непостижимым образом становится легче. Нет мертвой белки – нет проблемы, которую она символизировала. Мне больше не нужно совершать самоубийство – бедное животное умерло за меня. А вода… Вода стерла все.
После «погребального обряда» Эзра удостаивает меня объятий – видимо, проделывает это со всеми своими пациентами. Я утыкаюсь опухшим от холода носом в колючий свитер и заключаю, что мне нравится его запах. Это какой-то парфюм? Или дезодорант? Аромат, безусловно, брутальный, но я купила бы его себе, чтобы иногда наносить на подушку, когда нам с розовым китайским другом захочется острых ощущений. Захочется мужчину, а не мальчишку из тик-тока. Как ни странно, теперь я думаю о Стиви Венделе именно так. Он сущий ребенок. Он не утешал бы меня, и уж точно не организовал бы поминки по бельчонку, чтобы снять это тяжкое бремя с моей души.
— Ты психолог? – бормочу я в свитер, - я так и поняла…
— Нет, - с легким смешком откликается Эзра, и я чувствую, как этот звук отдается в его груди. Он такой взрослый, такой обволакивающий, как урчание зверя. Он вызывает у меня мурашки. Приятные мурашки.
— Просто знаю, что «символические» жесты помогают облегчить боль, - заканчивает он, отстранившись, чтобы посмотреть мне в лицо. Нет, я не плачу. Пусть и не рассчитывает. Но я вынуждена признать его правоту. И мне кое-как удается набраться мужества произнести это вслух.
— Это и правда работает, - соглашаюсь я, - мне легче… но…
— Но? – повторяет Эзра.
— Ты, наверное, думаешь, что я какая-то маленькая девочка, что убивается из-за мертвого животного, - говорю я, и в этих словах нет злости, только горечь, - но дело не в этом… Мне подбросили эту белку, потому что… потому что все меня ненавидят… все меня презирают… меня травят… надо мной издеваются… я прыгнула, потому что больше не могла это выносить… я боюсь… боюсь, что они…