Фотки выходили такими реалистичными, что она мне поверила.
По-прежнему верит. И я все еще создаю эти фейки, пусть теперь и обливаясь слезами.
Мама звонит мне.
— Как у тебя дела, пуговка? – воркует она, - как учеба? Справляешься? Не хочешь приехать к нам на выходные поесть нормальной домашней еды? Или ты теперь все время со своим кавалером? Может, вместе приедете? Я приготовлю…
— Фу, мам, - отмахиваюсь я, - во-первых, никто не говорит «кавалер», мы же не в восемнадцатом веке. Во-вторых, он не готов пока знакомиться с моей родней…
— Ну что тут такого, малышка? – спорит она, - речь же не идет о «знакомстве-знакомстве», просто «зависнуть» вместе. Или ты нас стыдишься? Мы с твоим папой очень прогрессивные, не какие-нибудь лохи.
— Прогрессивные люди не говорят «лохи», - осаживаю я, - это кринж.
— Ладно-ладно, - вздыхает она, - но я скучаю, милая. Приезжай одна, я просто хочу тебя видеть. Или… может, я приеду?
Я останавливаюсь на последнем пролете у своей квартиры, чтобы проверить – свободен ли путь.
Дело в том, что с того самого момента, как для окружающих я стала «маленькой психопаткой», «сталкершей», «опасной ебанашкой» и далее по списку, я постоянно получаю маленькие приветы от незнакомцев. В лучшем случае это розы без шипов или пионы, но мне случалось найти у себя под дверью и старые вонючие кроссовки с открыткой «их носил Стиви Вендел» или кучку дерьма с посланием похожего содержания.
Долбанные пранкеры находят это забавным.
Оттого я не в восторге от маминого предложения. Я не хочу, чтобы ей стало известно о том, какую стремную славу мне удалось заслужить среди других студентов, а также о моей бессовестной лжи.
— Нет, мам, - устало говорю я, - не надо. Я сама к вам приеду, но позднее.
Я вешаю трубку, и, не успев даже убрать телефон, сгибаюсь вдвое, исторгая содержимое своего желудка на лестницу. Я держалась, пока висела на проводе, но рвотные позывы усиливались, по мере приближения к моей квартире. На сей раз шутка зашла слишком далеко.
К моей двери приколота мертвая белка, и при всем желании я не смогла бы подойти к ней, чтобы снять с нее записку и прочитать. Это совсем не смешно. Это страшно. Я до дрожи боюсь того, что может быть там написано. И что-то подсказывает мне, что день моей амнистии уже не наступит. Дальше будет только хуже.
Я не смогу это вынести.
***
Я иду на мост, потому что слышала – у этого моста дурная слава. Все люди приходят туда примерно с одной-единственной целью, не даром в городе его прозвали «мостом самоубийц». Желающих прервать свою жизнь не останавливают ни высокие ограждения, ни частые полицейские патрули.
Они не останавливают и меня.
Я думаю, что лучше брошусь вниз, чем дождусь, когда уже не мертвое животное, а меня саму распнут, приколют, как засушеную бабочку, к двери собственной квартиры.
Все меня ненавидят.
Тиффани меня ненавидит, хотя плевать я на нее хотела.
Стиви меня ненавидит, что куда важнее.
Он не даст мне второго шанса. Он считает меня сумасшедшей, чокнутой, ненормальной, отбитой. Стремной. Кринжовой. Опасной и гадкой. Он никогда больше не станет со мной разговаривать. Он никогда больше меня не поцелует. Он боится меня. Он меня презирает.
Я гоняю эти мысли по кругу, глядя на опавшие листья и мусор, что тащит река. Вода кажется черной, и, надо думать, она очень холодная. Я гадаю – я сразу умру, в момент падения, или буду барахтаться и долго, мучительно задыхаться, уходя к самому дну?
Не узнаю, пока не проверю.
Воровато оглядываясь, я проверяю, нет ли поблизости какой-нибудь полицейской машины или случайного прохожего, что захочет мне помешать. Полицейских нет, а прохожий, как на зло, есть, но, к счастью, нас разделяет проезжая часть. Чтобы меня остановить, ему придется рискнуть головой, бросившись наперерез машинам, а никто не готов во имя спасения «ближнего» жертвовать собой любимым.
Мы таращимся друг на друга, и мне начинает казаться, что и он пришел сюда за чем-то подобным. Немудрено, учитывая репутацию этого места. Но мне не нравится, что даже в момент смерти я не одна, а вынуждена делить «мост самоубийц» с кем-то еще.
Вот почему ему было не прийти в какое-нибудь другое время?
Я мерзну и злюсь.
А незнакомец вдруг машет мне, словно узнал старую знакомую. Я растерянно верчу головой – нет ли поблизости кого-то еще, кому он и подает свои странные знаки, но в этой части моста я одна. Я пожимаю плечами и развожу руками.
Типа я не понимаю, что ему нужно.
Ветер треплет его длинные темные волосы, свисающие вдоль лица так, что мне трудно разглядеть его выражение, но за ними, за этими прядями, мне мерещится улыбка.