Тем сильнее тосковал я о ней.
1 Приятно видеть вас! (англ)
А потом, в жаркий воскресный день, после долгого перерыва я вновь услышал стук ее каблучков-шпилек, подошел к занавеске и увидел: папа-докер в парадном черном костюме - не то официант, не то пастор - расхаживает по садику с метлой. Все кусты украшены яркими лентами - бочки из-под дегтя тоже, и Флоренс в нестерпимо пестром вечернем платье, похожем на оперенье попугая, вытаскивает из дому кресла. Кажется, в садике готовится какой-то прием. Матушка Флоренс - цвета матушки-земли - несет гигантский торт, ставит его на стол, покрытый белой скатертью, и водружает над ним черный дождевой зонт - чтобы торт не растаял на солнце, затем украшает его цветами. Я за своей занавеской разделяю их волнение. Докер озабочен исключительно чистотой лестницы, тем, чтобы в его саду не завалялся ни один лоскуток, сухая веточка, даже спичка, не говоря уж о пустых консервных банках (их он выбрасывает через забор ко мне), словом, покуда отец занят только своей метлой, мать и дочь трудятся не покладая рук. На столе появилась большая чаша с крюшоном (тоже под дождевым зонтом), стаканы всевозможных видов и размеров, мало-помалу начали собираться гости, целые семьи с детьми всех возрастов, дамы в пестрых вечерних туалетах, так что садик вскоре стал похож на вольер, - мужчины, разумеется, все в черных костюмах и в белых рубашках. Один гость прибыл на "нэше" не какой-нибудь устарелой, а последней модели и ко всему еще в роговых очках.
Было ужасно жарко. Когда отзвучали первые приветствия, им, видимо, стало не о чем говорить. Сержант армии США тоже стоял как неприкаянный. Даже курчавые большеглазые карапузы вели себя примерно - девочки с яркими бантами в коротких косичках, мальчики в белых рубашках. Взрослые уселись, скрестив ноги. Рядом с некоторыми дамами - по цвету кожи они уже не были негритянками, и узнать в них негритянок можно было только по лепке лица, зубам и неправдоподобно изящным щиколоткам, но прежде всего по звериной грации движений: движение кисти плавно вытекает из движения плеч, поворот головы, как бы струясь, возникает из поворота спины, и, медленные или быстрые, их движения всегда неосознанно совершенны, не суетливы и не нарушают общей гармонии тела - короче говоря, рядом с такими девушками, как Флоренс, здесь были и африканцы с черно-серыми волосами, серо-лиловыми губами, с руками, как бы затянутыми в перчатки для бокса, - отцы, огорчавшие своим видом уже избавившихся от курчавости дочерей. Гость, прибывший на новом "нэше", явно задавал тон; я уже говорил, что было очень жарко, но никто не снял черного пиджака, - скучные условности, разговоры с сигарами во рту, общие фразы, благонравие многочисленных детей, напоминавшее мне цирковые номера с дрессированными животными, вымученные родственные любезности, всеобщая неподвижность, скованность, мучительные потуги взрослых продемонстрировать, что им не чуждо тонкое обращение, - все выглядело как карикатура на белое мещанство, понятия не имевшее об Африке, но для них в этом, видимо, заключалось самое главное, и теперь они уже вели себя совсем как белые. Когда папа-докер пришел за мной и пригласил отведать крюшона, я, конечно, отправился, не преминув надеть белую рубашку и самую темную куртку. Меня приветствовали: "Nice to see you!" - а потом: "How do you like America?" 1 Сержант с узкими бедрами льва и плечами микеланджеловского раба, как я узнал, проводит здесь отпуск, а вообще служит во Франкфурте, чтобы держать русских подальше от Америки. Я, в свою очередь, спросил: "How do you like Frankfurt?" 2 - и по его преувеличенным похвалам понял, что всех нас, европейцев, он валит в одну кучу. Наконец подошла моя прекрасная Флоренс, подала мне стакан крюшону и сказала:
- This is Joe, my husband! 3
1 Как вам нравится Америка? (англ.)
2 Как вам нравится Франкфурт? (англ.)
3 Это Джо, мой муж! (англ.)
Я поздравил их.
- And what about your cat? 1
Они поженились сегодня, у Джо оставалось еще три недели отпуска, короче говоря, последующие три недели я не видел Флоренс в отчем доме... Влюбленный, я не мог прожить это долгое время, не увидев Флоренс хотя бы в церкви; теперь-то я знал, какого она вероисповедания. Их церковь называлась Second Olivet Baptist Church 2 и представляла собой барак, мало чем отличавшийся от прочих амбаров и сараев, хотя деревянный фасад двадцатых годов нашего века и претендовал на готический стиль. Внутри, на помосте, слева и справа от микрофона, висели два больших флага, американский и белый, в остальном же, за исключением черного рояля, там было пусто, как в гимнастическом зале. Паства лишь изредка что-то бормотала, а впереди всех стоял негр в светлом воскресном костюме и задавал вопросы; в каждом из них присутствовало слово "грех", люди кивали, восклицая: "I know, my Lord, I know!" 3
1 А как поживает ваша кошка? (англ.)
2 Вторая мирная баптистская церковь (англ.).
3 Ведаю, господи, ведаю! (англ.)
Вопросы, сначала задававшиеся в буднично-спокойном тоне, повторялись с незначительными вариациями и, хотя голос не становился громче, с каждым разом звучали все внушительней и настойчивей. Где-то в толпе молодая женщина закричала: "I know, my Lord, I know!" Прихожане продолжали бормотать, некоторые безучастно смотрели в пространство, но женщина, вскрикнув еще пронзительнее, теперь выкрикивала уже целые фразы, стонала, - казалось, надо броситься ей на помощь. Человек в светлом воскресном костюме, неуклонно вопрошавший, был уже не человеком, а вместилищем человеческого голоса, изливавшегося на паству, его вопросы, становясь призывом, песней, наконец стали криком, громким и скорбным, пронзающим меня до мозга костей. Издали, подобно эху, отвечала ему бормочущая паства, кто склонив голову, кто закрыв лицо руками. Стонавшая женщина вскочила со скамьи - молоденькая негритянка в модной шляпке, в белых перчатках, которые она простирала к небу, потрясая красной сумочкой. "My Lord! - пронзительно визжала она. - My Lord! My Lord!" И вдруг - никто ей в том не препятствовал - рухнула на колени и завопила истошно, как, вероятно, вопят в застенке, - то был стон беспредельной муки, неотличимый от стона сладострастия. Ее голос как бы растворился в рыданиях. Общая молитва уже подходила к концу, вопрошающий голос становился все настойчивее, покуда не замер в блаженной истоме. Мгновение бездыханной тишины, расслабленности, и склоненные головы опять подымаются, какая-то матрона, усевшись за рояль, взяла несколько легких тактов, церковные служители, расхаживая по церкви, стали раздавать пестрые веера, судя по тому, что было на них написано, - приношение парикмахера (around the corner 1), и все ими обмахивались... Флоренс я не видел, зато увидел Джо в мундире, он стоял у стены, скрестив руки, с отсутствующим видом и, казалось, смотрел на всех этих людей с высот своего Франкфурта. Было нестерпимо жарко. У микрофона благодушный проповедник, воспользовавшись перерывом, напомнил о том, что господь бог в свое время спас бедных детей Израиля, что господу богу ведомо, сколь трудно в наши дни заработать хоть доллар, и потому он не гневается на колеблющихся. Господь долготерпелив и колеблющимся предоставляет возможность опустить в чашу и свою лепту. Тем временем прихожане болтали между собой, непринужденно и весело, как в доброй компании. Когда господь на сегодня был ублаготворен подаяниями, матрона за роялем заиграла бравурное электризующее вступление, точно в дансинге, а потом, едва тишина в зале была восстановлена, приглушив звук, стала сопровождать проповедь почти неслышным, угадывающимся лишь по ритму, джазом; музыка неприметно, но достаточно эффектно смолкала, когда священник переходил к торжественным обращениям: "Господу богу ведомо, что мы бедны, но он поведет нас в землю обетованную и защитит от коммунизма!.." Вокруг мелькали веера, служившие рекламой парикмахеру, в солнечных лучах плясали пылинки. Пахло бензином, потом, духами. Изнемогая от слепящего солнца, проникавшего сквозь дырявую штору, я сидел рядом с дамой в черном шелковом платье, рядом со старым седоволосым негром - дядей Томом, который дрожащей рукой заслонял резвого внучонка от меня, чужака, не внушавшего ему доверия. Передо мной сидел молодой рабочий, он слушал проповедь, как солдат слушает последние сообщения с фронта. Чуть подальше я видел коричневую, довольно светлую и очень красивую девичью шею, густо засыпанную белой пудрой (о, это страстное желание иметь белую кожу и гладкие волосы, вечное усилие быть иным, чем ты создан, мучительная невозможность самоприятия, - мне это было знакомо, я видел собственную беду со стороны, видел абсурдность страстного желания быть иным, чем ты есть!)... После молитвы, когда мы снова сели, отворилась боковая дверь, и со двора, провонявшего газолином, явился хор ангелов - двадцать негритянок в белых платьях, Флоренс была среди них, и еще человек двадцать негров в белых рубашках и черных галстуках, каждый с черной книгой в руках. Теперь помост полон людей. Торжественно, победно, словно мы уже достигли земли обетованной, вступил рояль, зазвучали голоса: вначале тихо, как жужжание жаркого летнего луга, донеслась из дальней дали вековечная жалоба, глухая, однозвучная, словно морской прибой, медленно нарастая, она постепенно затопляет все вокруг, голоса бушуют, то гневные, то ликующие, величавая песнь, она опять никнет, утекает, но не прекращается, бесконечный поток тоски, широкой, как Миссисипи, мужской голос, как звонкая фанфара, еще раз звучит надо всем, громко и одиноко, он сулит блаженство и надежду, а потом остается только странный гул, жужжание знойного летнего дня, жара в зале, пылинки, пляшущие в солнечном луче, пробившемся сквозь дырявые шторы, запах газолина, пота, духов.