1 Аптекарской лавке (англ).
могла же она просто убежать со службы - только к шести Сибилла, американская секретарша, появилась в холле отеля "Лобби". - Как живешь? спросили они друг друга. - Спасибо, - ответили оба. Она повела его через Таймс-сквер. - Ты надолго сюда? - Но, конечно, в этой толчее говорить было невозможно. Тогда она повела Рольфа - ошеломленного пришельца - на Рокфеллеровскую башню, чтоб сразу показать ему, что собой представляет Нью-Йорк. - Ты приехал по делам? - спросила она и тотчас поправилась: - Я имею в виду - по служебным? - Они сидели в знаменитом баре "Рэйнбау", заказав что-то из приличия. - Нет, - сказал Рольф. - Я приехал ради тебя. Ради нас... - Оба нашли, что переменились мало, только слегка постарели. Сибилла показала последние снимки Ганнеса. - Уже не kid 1, а настоящий guy! 2 - Но Рольф перебил ее, не дослушав рассказа о Ганнесе. - Я приехал, сказал он, - спросить тебя... то есть... ну, словом, разойдемся мы или будем жить вместе? Но уже окончательно.
1 Малыш (англ.).
2 Парень (англ.).
Ни о чем больше они друг друга не спрашивали. - А где ты живешь? поинтересовался Рольф. И она показала ему игру цветных огней над Манхеттеном - мерцающее свечение неправдоподобного аттракциона, знакомое каждому, кто хоть раз видел Нью-Йорк; но не каждый при этом обретает вновь утерянную любимую, главную женщину своей жизни... - Вавилон! - вздохнул Рольф, все время глядевший туда, вниз, не в силах оторвать глаз от сплетения мигающих жемчужных нитей, клубка огней, гигантской клумбы электрических цветов и бутонов. Дивишься тому, что в этой бездне, в этих глубинах, откуда не доносится сюда наверх даже шума, в этом лабиринте, где темные квадраты, разделенные светящимися каналами, повторяются с неизменным однообразием, каждую минуту не теряется человек; дивишься, что этот поток, катящийся неизвестно откуда и куда, не остановится ни на минуту или же не превращается в хаос, откуда нет спасения. То тут, то там, на Тайме-сквере, например, образуются ярко светящиеся запруды. Вокруг - чернеют небоскребы, они устремлены ввысь, но издали кажутся скоплением кристаллов, торчащих в разные стороны, тонких и толстых, высоких и низких. Иногда мимо проносится облако разноцветного тумана, как будто ты сидишь на горной вершине, и Нью-Йорк исчезает, поглощенный Атлантикой. И вдруг все опять на местах, отчасти это стройный порядок фигур на шахматной доске, отчасти - неразбериха, словно с неба рухнул на землю Млечный Путь. Сибилла показала Рольфу и другие районы, - названия их были ему хорошо известны, - Бруклин в гирляндах мостов, Стэйт-Айленд, Гарлем. Чуть позже все становится еще более живописным. Небоскребы, подобно черным башням, уже не вздымаются из желтых сумерек, ночь словно бы поглотила их, остались только огни, сотни тысяч ламп, сеть белых и желтоватых светящихся окон, ничего больше, - они повисают, парят над пестрым маревом, над дымкой, окрашенной в цвет абрикоса, а по ущельям улиц струится блестящая ртуть. Рольф не переставал изумляться. Паромы, отражающиеся в Гудзоне. Сверкающие цепочки мостов. Звезды, глядящиеся во всемирный потоп неонового лимонада, слащавой безвкусицы, переходящей в грандиозность, - ваниль и малина вперемежку с лиловатой блеклостью осенних цветов; зеленоватые тона глетчеров - зелень как в реторте; а рядом белизна одуванчиков, шутовство, видения и красота, ах, какая волшебная красота - калейдоскоп твоего детства, мозаика из пестрых осколков, волнующая, но в то же время безжизненная и холодная, как лед; а потом снова бенгальский чад театральной вальпургиевой ночи, небесная радуга, разбитая вдребезги и рассыпанная по земле, оргия дисгармонии и гармонии, оргия будней, техники и в первую очередь меркантильности. Но почему-то все это будит воспоминания о тысяче и одной ночи, о коврах-самолетах, которые здесь сверкают электричеством, о драгоценных камнях, о детском фейерверке, упавшем на землю, но все еще искрящемся. Все это ты уже где-то видел, может быть, за смеженными веками, в лихорадке, в жару - ведь там и тут все красное, не как кровь, скорее, как солнечные блики в бокале красного вина, красное и желтое тоже, но не насыщенной желтизной меда, а слабее: желтое, как виски, зеленовато-желтое, как сера и некоторые грибы, - странно, но красиво, и если бы такая красота звучала, она была бы песнью сирен, так неуловима она и приблизительна, чувственна и в то же время безжизненна, одухотворенна, и глупа, и грандиозна - создание людей и термитов, симфония и лимонад, - этого нельзя себе представить, не видя, это надо видеть, а не судить об этом, видеть своими глазами, когда ты оглушен, испуган, потрясен, пленен, счастлив - чужой на всем земном шаре, не только в Америке; да, это вызывает смех, но и ликование тоже и слезы... А далеко, на востоке, встает месяц - бронзовый диск, молчащий гонг... Но Рольфа, конечно, в смятение всего больше повергала Сибилла, его жена, жившая здесь. Они пили мартини, лишь изредка обмениваясь словами, иногда взглядывая друг на друга, и улыбались едва ли не насмешливо, когда поняли: не нужно им было, чтобы Атлантический океан лег между ними. Правда, Рольф едва осмелился коснуться ее лежавшей рядом руки, нежность жила только в его глазах. И Сибилла тоже чувствовала, что во всем огромном мире не было у нее человека более близкого, чем Рольф, ее муж, этого она отрицать не могла. Но попросила сутки на размышление.