Она осеклась, сжав кулаки.
— А меня, возможно, вытащат на сцену через пару часов.
— Лилит…
— Нет! — выкрикнула она. — Ты должна проснуться. Ты обязана. Не можешь позволить себе это… забывание! Не сейчас.
Мать закрыла глаза. Лицо серое, уставшее.
— Я..
— Я тоже, я тоже потеряла отца. Но я не могу позволить себе это. У неё никого кроме нас нет. Понимаешь? Если меня выберут — она останется одна. С тобой. А если ты снова «не заметишь» — что тогда? Она порежется? Провалится в яму? Просто исчезнет, пока ты будешь сидеть и смотреть в стену?
Тишина висела густо, как пепел в воздухе после удара молнии.
Мать выдохнула:
— Я пытаюсь, правда.
— Старайся лучше, — резко бросила Лилит. — Кто-то из нас должен жить, не существовать, мам. А жить.
За дверью послышались лёгкие шаги — Мэй вернулась. Лилит тут же выпрямилась, лицо снова стало холодным и спокойным, как стекло, натянутое на ярость. Она взяла бинты из рук сестры и опустилась рядом с матерью. Пальцы снова стали точными, уверенными.
***
Лилит стояла в строю шестнадцатилетних — третьем ряду от центра, ровно по возрастной шкале. Слева и справа — девочки, такие же, как она: одни с прямыми спинами, будто из камня, другие — с дрожащими руками и сжатыми губами, как будто одна лишняя мысль могла бы разбить их изнутри.
Ниже — пятнадцатилетние. Ещё ниже — четырнадцать. Потом тринадцать, совсем хрупкие, и — в самом низу — двенадцатилетние. Их лица были особенно пугающими: ни один ребёнок не должен так смотреть.
Сверху, на возвышении, выстроились старшие. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. С каждым годом надежда у них таяла, но страх не уходил.
Мужчины стояли с противоположной стороны площади. Всё так же — по возрастающей: от детей до почти взрослых мужчин. Две зеркальные линии, две половины приношения.
А по бокам — наблюдающие. Семьи.
Мэй сжимала край куртки матери, словно могла спрятаться в складках ткани. Глаза её метались по рядам, пока не нашли Лилит — и не оторвались уже.
Мать стояла выпрямившись, бледная, но неподвижная. Только пальцы дрожали — каждые несколько секунд она сжимала запястье левой рукой, как будто пыталась удержать себя в теле.
Вдруг из глубины района — не с площади, но с окраины — донёсся крик. Протяжный, как рваная нить. А за ним — выстрел. Потом второй.
Люди затаили дыхание.
Это были те, кто не пришёл. Кто спрятался. Кто считал, что может уцелеть в подвале или под полом.
Но солдаты Империи — особенно в зоне 5 — не были терпеливыми.
— Не оборачивайтесь, — прошипел один из охранников вдоль линии. — Лицо к трибуне.
Все повернулись обратно. Как по команде.
Экран над чёрной платформой зажёгся. Сигнал дал сбой на секунду, мигнул, — и вспыхнул лицом Президента.
Сенеки.
Всё тот же серебристый костюм, гладкая кожа, ледяной взгляд. Сорок лет под властью — и ни капли старости в голосе.
— Зона 5, — произнёс он.
— Сегодня мы выберем тех, кто отправится защищать равновесие. Тех, кто покажет нам, на что способна ваша кровь.
Трибуна молчала. Ветер пронёсся по толпе, и в тот же миг — где-то далеко, почти на краю слышимости — глухо ударила молния. Свет её разрезал небо, но звук запоздал, как приговор, который только что дошёл до адресата.
Женщина в чёрном вышла вперёд. Рядом — стеклянный контейнер с двумя шарами. Один — с мужскими именами. Второй — с женскими.
— Представитель зоны 5. Мужской участник… — она на мгновение заколебалась, будто взвешивая слова, и достала бумажку.
— Каэль Даркстром.
Среди парней кто-то шагнул вперёд — высокий, с волосами цвета угля. Каэль вышел без слов. Только губы у него чуть дёрнулись — будто он хотел истерично усмехнуться, но разучился.
Настал черёд второго шара. Лилит почувствовала, как пальцы ног впились в землю сквозь подошвы — будто это могло её удержать.
— Представительница зоны 5. Женский участник…
Шар щёлкнул.
— Лилит Торнгвуд.
Всё остановилось.
Мир — на вдохе.
Даже ветер, кажется, притих.
Лилит ничего не почувствовала в первые секунды. Только тяжесть — как будто весь воздух в лёгких стал железом. Она не пошевелилась. Не сделала ни звука.
Мэй закричала.Она рванулась вперёд, но мать крепко прижала её к себе.
Мать не сказала ни слова. Но на лице у неё было что-то страшнее слёз. Её пустой взгляд наконец сопровождали эмоции.