Потом — отсоединить баллоны на спине Жоры от его системы. Проверить свою маску на целостность. Собрать оружие. Пальцы помнили последовательность, даже когда сознание проваливалось в чёрную яму.
Затем он оттащил тело под бетонную плиту. Укрыл от чужих глаз, от ветра, от равнодушного неба. Достал карту, огрызок химического карандаша и поставил метку. Крестик и одно слово.
«Жора».
Позже надо будет вернуться. Забрать баллоны, противогаз, реактивы. Всё, что ещё может пригодиться. И маску. Маску — обязательно. Жоре она уже без надобности, а в подвале каждый фильтр на счету.
А потом — похоронить. Как у них принято. Сжечь.
Так правильно.
Чтобы тело не досталось «диким». Чтобы его гниющая плоть не стала рассадником для «веселухи» или «могильного бархата». Чтобы Жора ушёл по-человечески, а не превратился в часть этого мёртвого мира.
Так и сделали.
Вчера. Или три дня назад?
Матвей не знал. Время в подвале текло иначе, а после того, что случилось, оно и вовсе потеряло смысл. Остались только метки на карте, пустая койка напротив в комнате, выделенной им, и тишина, которая давила на уши сильнее любого крика.
Он знал: нельзя долго предаваться такому состоянию. Оно сожрёт. Сделает обузой, балластом, который Семья рано или поздно сбросит. Чтобы остановить бег мыслей по кругу — Жора, кровь, выстрел, глаза, Жора, Жора, Жора — нужно было движение. Любое. Самый тупой, механический, не требующий участия мозга труд.
Он поднялся.
Тело слушалось плохо, но встать смог. Матвей уставился в угол, туда, где на бетонном полу аккуратной кучей лежало то, что осталось от вещей Жоры. Вчера или три дня назад — какая разница — Семья обыскала тело по правилам. Всё ценное изъяли в общий фонд. Остальное свалили здесь, дожидаться разбора.
Порванный сапог торчал сверху. Голенище распорото вдоль, подошва пробита насквозь в том самом месте, куда вошла арматура. Матвей смотрел на него и видел не кожу и резину, а дыру. Дыру, через которую ушла жизнь.
Сапог можно подлатать. Хорошая вещь пропадать не должна.
Поверх всего, прикрывая остатки одежды и снаряжения, лежала маска. Та самая, которая была на Жоре. Стекло всё ещё хранило разводы — те самые, последние, что появились, когда лёгкие отказались работать. Матвей перевёл взгляд на металлический шкафчик у стены, рванул дверцу. Внутри, на полке, лежала его старая рубашка — когда-то белая, теперь серая, расползающаяся по швам от времени и сырости.
Он вытянул её, подошёл к куче вещей и, не глядя, накрыл маску.
Просто накрыл тряпкой.
Всё.
Хлам перестал быть лицом. Стал просто кучей тряпья, которую надо будет когда-нибудь разобрать.
Не сейчас.
Матвей выдохнул. Пауза. Вздохнул. Воздух вошёл в лёгкие легче, чем минуту назад. Мысль о том, что Жора смотрит на него с той стороны стекла, притупилась, ушла на задний план.
Ему стало легче.
Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы сделать следующий шаг.
Развернувшись, он подошёл к умывальнику.
Ржавая раковина без крана торчала из стены, как больной зуб. Рядом, на самодельной полке из фанеры, стояли пластиковые бутылки — ряд тёмных, мутных ёмкостей разного калибра. Техническая вода. Каждая капля на счету.
Матвей взял одну, открутил крышку, осторожно, стараясь не пролить ни капли, полил на тряпку. Холод обжёг кожу — ледяной, резкий, до мурашек. Он зажмурился, провёл мокрой тканью по лицу, смывая не столько грязь, сколько оцепенение.
Вода текла по щекам, собиралась в подбородке, падала в раковину — и уходила в слив, в темноту, где её ждал отстойник. Там механик Валера снова сделает из неё то, чем можно будет мыть полы или технику. Ничего не пропадает.
И вода эта, холодная, чистая, текущая по его лицу каплями в раковину, напомнила.
Первые дни в убежище. Тогда Матвей ещё не понимал простых вещей.
Он расплескал воду. По неосторожности, по глупости — полкружки выплеснулось мимо, на пол, впиталось в бетон и пропало навсегда. Он ждал крика. Ждал, что сейчас его будут тыкать носом, как нашкодившего щенка.
Никто не закричал.
Старший просто подошёл, взял его за локоть и подвёл к бочке с отстойной водой. Той самой, мутной, серой жижей, которую Валера потом с таким трудом превращал в техническую.
— Видишь? — спросил старший, и его палец ткнулся в поверхность, разгоняя маслянистые разводы. — Вот это — твои полкружки.
Матвей смотрел на мутную жижу и не понимал.
— Чтобы эта дрянь, — старший постучал по бочке костяшками, — превратилась вот в это, — он кивнул на кружку с чистой водой, которую Матвей всё ещё сжимал в руке, — Валера потратил двое суток.
Голос старшего был ровным, спокойным, без злости. И это было страшнее любого крика.